Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо — роман английского писателя Даниэля Дефо, написанный как вымышленная автобиография, тем не менее. Принято считать, что прототипом фигуры Робинзона Крузо послужила фигура шотландского моряка Александра Селькирка. Краткое содержание романа “Приключения Робинзона Крузо” пригодится всем, кто не имеет времени ознакомиться с его полной версией. Робинзон обучил его английскому языку и выясняет, что тот с Тринидада и был захвачен в плен во время сражения между индейскими племенами. Робинзон Крузо — РОБИНЗОН KPУЗO (англ. Robinson Crosoe) – герой романа «Странная жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, написанные им самим» (1719). Образ Р.К. имеет большое общечеловеческое значение.
Робинзон, но не Крузо. Настоящая история
«Робинзон Крузо» (англ. Robinson Crusoe) — роман Даниеля Дефо, впервые опубликованный в апреле 1719 года, и кратко названный по имени главного героя. До Робинзона Крузо дошли слухи недоброжелателей о том, что всё, описанное в предыдущих книгах, — вымысел и небывальщина. Краткое содержание романа Даниэля Дефо «Робинзон Крузо» по главам является своего рода вымышленной автобиографией главного героя, но тем не менее основанной на вполне реальном персонаже коим являлся Александр Селкирк. Трудолюбие, настойчивость в достижении цели, предприимчивость – все эти качества были присущи Селькирку так же, как в еще большей степени ими будет наделен его литературный собрат Робинзон Крузо. Продолжение первое – «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо». Робинзон Крузо провел в изоляции на острове 28 лет, два месяца и 19 дней, но не потерял страсти к приключениям.
Подлинная история Робинзона Крузо. Чьи приключения пересказаны в знаменитом романе?
Впрочем, боцман нашел на острове диких кошек, которых приручил, и, таким образом, обезопасил себя от хвостатых вредителей. Наличие коз, крыс и одичавших кошек говорило о том, что этот остров когда-то был обитаем, но следов других людей Селькирк так и не нашел. Чтобы не забыть человеческую речь, он разговаривал сам с собой и читал вслух Библию. Несмотря на то, что боцман был не самым праведным человеком, именно Библия, как он сам потом признавался, помогла ему остаться человеком в диком окружении. Однажды на остров, вероятно в поисках пресной воды, прибыли два испанских судна, но Селькирк, который был британским капером, побоялся к ним выйти так как испанцы его наверняка бы повесили на реях за пиратство. Корабли ушли, а боцман вновь остался наедине с козами и кошками. Спасение Робинзона и конец истории Но он все-таки был спасен. Спустя четыре года после его попадания на остров, 1 февраля 1709 года, за Селькирком вернулась его же флотилия под руководством Дампьера. Впрочем, состав её был уже другим, и судна «Сэнк Пор» там не было.
Примечательно, что Вудс Роджерс, капитан судна «Герцог», занимавшегося непосредственно эвакуацией «Робинзона», в своем судовом журнале указал, что спасал «губернатора острова». Оказавшись на цивилизованной суше, Александр Селькирк стал завсегдатаем трактиров, где за кружкой пива рассказывал истории своих приключений на необитаемом острове. Вероятно, одним из свидетелей его хмельных выступлений стал и Даниэль Дефо. Сам же шотландец недолго пробыл на суше. Спустя некоторое время он вновь вернулся к каперскому ремеслу, однако через десять лет, у берегов Западной Африки, скончался от желтой лихорадки и был «похоронен в море» то есть выброшен за борт со всеми почестями.
Он еще тщательнее замаскировал свое жилище, насадив вокруг деревьев. Дикари никогда бы не смогли отыскать его в густом лесу. Глава 18 Спустя еще два года Робинзон обнаружил на западном побережье острова человеческие черепа и кости, лежащие недалеко от остатков костра. Он понял, что на этом месте часто высаживаются дикари-людоеды. С этого времени Робинзон стал вести себя очень осторожно, постоянно опасаясь внезапного нападения. Неожиданным подарком судьбы стала находка Робинзоном огромной пещеры, вход в которую было нелегко отыскать. Эта пещера могла стать надежным убежищем. Робинзон перенес в нее самые ценные вещи: оружие и порох. Глава 19 Однажды утром Робинзон увидел, что недалеко от его жилища на берегу горит костер. Он быстро принял все необходимые меры обороны, взобрался на холм и навел на костер подзорную трубу. На берегу находились дикари. Когда они покинули остров, Робинзон пришел на это место и обнаружил человеческие останки. Это зрелище настолько возмутило отшельника, что он решил в следующий раз попытаться убить людоедов. Но шли месяцы, а новых «гостей» так и не появлялось. Как-то ночью Робинзон услышал пушечный выстрел. Вскоре раздался еще один. Бушевала буря, и Робинзон понял, что вблизи острова тонет корабль. Всю ночь он поддерживал огромный костер, надеясь, что это поможет людям спастись. Лишь утром в подзорную трубу Робинзон увидел, остатки разбившегося о скалы судна. Вся команда, судя по всему, погибла… Глава 20 Вскоре Робинзон нашел на берегу труп утонувшего юнги. Он подумал, что, возможно, кому-то удалось выжить на разбитом корабле, и решил добраться до него на лодке. Единственным живым существом на судне оказалась собака. Кроме этого, Робинзон нашел там кое-какие вещи: еду, вино, порох. После этого случая несчастный еще сильнее почувствовал свое одиночество. Он решил обязательно в следующий раз напасть на людоедов, освободить пленников и с их помощью вырваться с острова. Глава 21 Случай представился спустя почти два года. На берег высадилось около тридцати людоедов с четырьмя пленниками. Робинзон увидел, как одна из жертв бросилась бежать в направлении к его жилищу. Он убил одного из преследователей и спас бедняге жизнь. Робинзон успокоил дикаря и отвел его к себе. Нового друга он назвал Пятницей, накормил его, сшил одежду и стал учить английскому языку. Глава 22 Наконец-то у Робинзона появился товарищ. Вскоре Пятница научился с грехом пополам говорить по-английски, стал помогать в работе, рассказал много полезных сведений. Робинзон понял, что находится в районе Карибских островов, где живут дикие племена. По словам Пятницы, до «белых людей» можно легко добраться на большой лодке. Глава 23 Пятница очень сильно привязался к своему спасителю и во всем его слушался. Он даже поклялся никогда больше не есть человеческого мяса. Осмотрев лодку Робинзона, Пятница заявил, что на ней в море выходить нельзя. Робинзон, обретя помощника, решил изготовить новую лодку. Вдвоем они за месяц построили ее и спустили на воду. Робинзон сшил паруса, установил мачту и руль. Оставалось дождаться благоприятной для плавания погоды. Глава 24 План был внезапно нарушен новым посещением людоедов с тремя пленниками. Робинзон решил вступить с ними в бой. Врагов было девятнадцать человек, но они никогда не сталкивались с огнестрельным оружием. Выстрелы повергли их в панику, и победа была полной. Лишь троим дикарям удалось уплыть на пироге. Робинзону с Пятницей удалось спасти отца Пятницы, а также одного испанца. Глава 25 Испанец рассказал, что в племени Пятницы живут еще несколько его товарищей, мечтающих вернуться на родину. Робинзон очень обрадовался этому: несколько человек могут сделать достаточно крепкое судно, чтобы добраться до цивилизации. Он отправил испанца вместе с отцом Пятницы в племя на своей лодке, чтобы они привезли остальных. Прошло несколько дней в ожидании. Внезапно у острова показался английский корабль.
Но на восьмой день утром ветер усилился, и пришлось свистать наверх всех матросов, убрать стеньги и плотно закрепить всё, что нужно, чтобы судно могло безопасно держаться на рейде. К полудню на море началось большое волнение, корабль стало сильно раскачивать; он несколько раз зачерпнул бортом, и раза два нам показалось, что нас сорвало с якоря. Тогда капитан скомандовал отдать запасной якорь. Таким образом, мы держались на двух якорях против ветра, вытравив канаты до конца. Тем временем разыгрался жесточайший шторм. Растерянность и страх были теперь даже на лицах матросов. Я несколько раз слышал, как сам капитан, проходя мимо меня из своей каюты, бормотал вполголоса: «Господи, смилуйся над нами, иначе мы погибли, всем нам конец», — что не мешало ему, однако, зорко наблюдать за работами по спасению корабля. Первые минуты переполоха оглушили меня: я неподвижно лежал в своей каюте рядом со штурвалом и даже не знаю хорошенько, что я чувствовал. Мне было трудно вернуть прежнее покаянное настроение после того, как я сам его презрел и ожесточил свою душу: мне казалось, что смертный ужас раз и навсегда миновал и что эта буря пройдёт бесследно, как и первая. Но повторяю, когда сам капитан, проходя мимо, обмолвился о грозящей нам гибели, я неимоверно испугался. Я выбежал из каюты на палубу; никогда в жизни не приходилось мне видеть такой зловещей картины: на море вздымались валы вышиной с гору, и такая гора опрокидывалась на нас каждые три-четыре минуты. Когда, собравшись с духом, я огляделся вокруг, то увидел тяжкие бедствия. На двух тяжело нагруженных судах, стоявших неподалёку от нас на якоре, были обрублены все мачты. Кто-то из наших матросов крикнул, что корабль, стоявший в полумиле от нас впереди, пошёл ко дну. Ещё два судна сорвало с якорей и унесло в открытое море на произвол судьбы, ибо ни на том, ни на другом не оставалось ни одной мачты. Мелкие суда держались лучше других — им было легче маневрировать; но два или три из них тоже унесло в море, и они промчались борт о борт мимо нас, убрав все паруса, кроме одного кормового кливера. В конце дня штурман и боцман стали упрашивать капитана позволить им срубить фок-мачту. Капитан долго упирался, но боцман принялся доказывать, что, если фок-мачту оставить, судно непременно затонет, и он согласился, а когда снесли фок-мачту, грот-мачта начала так шататься и так сильно раскачивать судно, что пришлось снести и её и таким образом освободить палубу. Судите сами, что должен был испытывать всё это время я — юнец и новичок, незадолго перед тем испугавшийся небольшого волнения. Но если после стольких лет память меня не обманывает, не смерть была мне страшна тогда; во сто крат сильнее ужасала меня мысль о том, что я изменил своему решению прийти с повинной к отцу и вернулся к прежним химерическим стремлениям, и мысли эти, усугублённые ужасом перед бурей, приводили меня в состояние, которого не передать никакими словами. Но самое худшее было ещё впереди. Буря продолжала свирепствовать с такой силой, что, по признанию самих моряков, им никогда не случалось видеть подобной. Судно у нас было крепкое, но от тяжёлого груза глубоко сидело в воде, и его так качало, что на палубе поминутно слышалось: «Кренит! Дело — табак! Однако буря бушевала всё яростнее, и я увидел — а это не часто увидишь, — как капитан, боцман и ещё несколько человек, более разумных, чем остальные, молились, ожидая, что корабль вот-вот пойдёт ко дну. В довершение ко всему вдруг среди ночи один из матросов, спустившись в трюм поглядеть, всё ли там в порядке, закричал, что судно дало течь; другой посланный донёс, что вода поднялась уже на четыре фута. Тогда раздалась команда: «Все к насосам! Но матросы растолкали меня, заявив, что если до сих пор я был бесполезен, то теперь могу работать, как и всякий другой. Тогда я встал, подошёл к насосу и усердно принялся качать. В это время несколько мелких судов, гружённых углем, будучи не в состоянии выстоять против ветра, снялись с якоря и вышли в море. Когда они проходили мимо, наш капитан приказал подать сигнал бедствия, то есть выстрелить из пушки. Не понимая, что это значит, я пришёл в ужас, вообразив, что судно наше разбилось или случилось нечто другое, не менее страшное, и потрясение было так сильно, что я упал в обморок. Но в такую минуту каждому было впору заботиться лишь о спасении собственной жизни, и никто на меня не обратил внимания и не поинтересовался, что приключилось со мной. Другой матрос, оттолкнув меня ногой, стал к насосу на моё место в полной уверенности, что я уже мёртв; прошло немало времени, пока я очнулся. Работа шла полным ходом, но вода в трюме поднималась всё выше. Было очевидно, что корабль затонет, и хотя буря начинала понемногу стихать, однако нечего было и надеяться, что он сможет продержаться на воде, покуда мы войдём в гавань, и капитан продолжал палить из пушек, взывая о помощи. Наконец одно лёгкое судёнышко, стоявшее впереди нас, отважилось спустить шлюпку, чтобы подать нам помощь. Подвергаясь немалой опасности, шлюпка приблизилась к нам, но ни мы не могли добраться до неё, ни шлюпка не могла причалить к нашему кораблю, хотя люди гребли изо всех сил, рискуя своей жизнью ради спасения нашей. Наконец наши матросы бросили им с кормы канат с буйком, вытравив его на большую длину. После долгих и тщетных усилий гребцам удалось поймать конец каната; мы притянули их под корму и все до одного спустились в шлюпку. О том, чтобы добраться до их судна, нечего было и думать; поэтому мы единодушно решили грести по ветру, стараясь только держать по возможности к берегу. Наш капитан пообещал чужим матросам, что в случае, если лодка разобьётся о берег, он заплатит за неё хозяину. И вот, частью на веслах, частью подгоняемые ветром, мы направились к северу в сторону Уинтертон-Несса, постепенно приближаясь к земле. Не прошло и четверти часа с той минуты, когда мы отчалили от корабля, как он стал погружаться на наших глазах. И тут-то впервые я понял, что значит «дело — табак». Должен, однако, сознаться, что, услышав крики матросов: «Корабль тонет! Но мы двигались очень медленно и добрались до земли, только пройдя уинтертонский маяк, там, где между Уинтертоном и Кромером береговая линия изгибается к западу и где поэтому её выступы немного умеряли силу ветра. Здесь мы пристали и, с великим трудом, но всё-таки благополучно выбравшись на сушу, пошли пешком в Ярмут, где нас, как потерпевших крушение, встретили с большим участием: городской магистрат отвёл нам хорошие помещения, а местные купцы и судохозяева снабдили нас деньгами в достаточном количестве, чтобы добраться по нашему выбору либо до Лондона, либо до Гулля. Почему мне не пришло тогда в голову вернуться в Гулль, в родительский дом! Как бы я был счастлив! Наверно, отец, как в евангельской притче, заколол бы для меня откормленного тельца; но он узнал о моём спасении лишь много времени спустя после того, как до него дошла весть, что судно, на котором я вышел из Гулля, погибло на Ярмутском рейде. Но моя злая судьба толкала меня всё на тот же гибельный путь с упорством, которому невозможно было противиться; и хотя в моей душе неоднократно раздавался трезвый голос рассудка, звавший меня вернуться домой, у меня не хватило для этого сил. Не знаю, как это назвать, и не стану настаивать, что какое-то тайное веление всесильного рока побуждает нас быть орудием собственной своей гибели, даже когда мы видим её перед собой и бросаемся к ней навстречу с открытыми глазами, но несомненно, что только моя злосчастная судьба, которой я был не в силах избежать, заставила меня пойти наперекор трезвым доводам и внушениям лучшей части моего существа и пренебречь двумя столь наглядными уроками, которые я получил при первой же попытке вступить на новый путь. Сын нашего судохозяина, мой приятель, помогший мне укрепиться в пагубном решении, присмирел теперь больше меня; в первый раз, как он заговорил со мной в Ярмуте что случилось только через два или три дня, так как в этом городе мы все жили порознь , я заметил, что тон его изменился. С унылым видом он покачал головой и спросил, как я себя чувствую. Объяснив своему отцу, кто я такой, он рассказал, что я предпринял эту поездку в виде опыта, в будущем же намереваюсь объездить весь свет. Тогда его отец, обратившись ко мне, произнес серьёзно и озабоченно: — Молодой человек! Вам больше никогда не следует пускаться в море: случившееся с нами вы должны принять за явное и несомненное знамение, что вам не суждено быть мореплавателем. Но вы-то ведь отправились в плавание ради пробы. Так вот небеса и дали вам отведать то, что вы должны ожидать, если будете упорствовать в своём решении. Быть может, и крушение случилось из-за вас, как корабль фарсийский потерпел крушение из-за Ионы… Прошу вас, — прибавил он, — объясните мне толком, кто вы такой и что побудило вас предпринять это плавание? Тогда я рассказал ему кое-что о себе. Как только я кончил, он неожиданно разразился гневом. Никогда в жизни, даже за тысячу фунтов, не соглашусь я плыть на одном судне с тобой! Конечно, всё это было сказано в сердцах, человеком, и без того уже огорчённым своей потерей, и в пылу гнева он зашёл дальше, чем следовало. Однако потом он говорил со мной спокойно и весьма серьёзно убеждал меня не искушать на свою погибель провидение и воротиться к отцу, ибо во всём случившемся я должен видеть перст Божий. Вскоре после того мы расстались; мне нечего было возразить ему, и больше я его не видел. Куда он уехал из Ярмута, не знаю; у меня же было немного денег, и я отправился в Лондон по суше. И в Лондоне, и по пути туда мне не раз приходилось выдерживать борьбу с собой относительно того, какой род жизни мне избрать и воротиться ли домой или снова отправиться в плавание. Что касается возвращения в родительский дом, то стыд заглушал самые веские доводы моего разума: мне представлялось, как надо мной будут смеяться соседи и как мне будет стыдно взглянуть не только на отца и на мать, но и на всех наших знакомых. С тех пор я часто замечал, сколь нелогична и непоследовательна человеческая природа, особенно в молодости: отвергая соображения, которыми следовало бы руководствоваться в подобных случаях, люди не стыдятся греха, а стыдятся раскаяния, не стыдятся поступков, за которые их по справедливости должно назвать безумцами, а стыдятся образумиться и жить почтенной и разумной жизнью. Довольно долго я пребывал в нерешительности, не зная, что предпринять и какой избрать жизненный путь. Я не мог побороть нежелание вернуться домой, а тем временем воспоминание о перенесённых бедствиях мало-помалу изглаживалось из моей памяти; вместе с ним ослабевал и без того слабый голос рассудка, побуждавший меня вернуться к отцу, и кончилось тем, что я отбросил мысли о возвращении и стал мечтать о новом путешествии. Та самая злая сила, которая побудила меня бежать из родительского дома, которая вовлекла меня в нелепую и необдуманную затею составить себе состояние, рыская по свету, и так крепко вбила мне в голову эти бредни, что я остался глух ко всем добрым советам, к увещаниям и даже к запрету отца, та самая сила, говорю я, какого бы ни была она рода, толкнула меня на несчастнейшее предприятие, какое только можно вообразить: я сел на корабль, отправлявшийся к берегам Африки, или, как попросту выражаются наши моряки, «в рейс в Гвинею». Большим моим несчастьем было то, что, пускаясь в эти приключения, я не нанимался простым матросом: вероятно, мне пришлось бы работать немного больше обычного, зато я научился бы обязанностям и работе моряка и со временем мог бы сделаться штурманом или если не капитаном, то его помощником. Но уж такова была моя судьба — из всех возможных путей я всегда выбирал самый худший. Так и тут: в кошельке у меня водились деньги, на мне было приличное платье, и я обычно являлся на судно в обличье джентльмена, поэтому ничего там не делал и ничему не научился. В Лондоне мне посчастливилось сразу же попасть в хорошую компанию, что не часто случается с такими распущенными, сбившимися с пути юнцами, каким я был тогда, ибо дьявол не дремлет и немедленно расставляет им какую-нибудь ловушку. Но не так было со мной. Я познакомился с одним капитаном, который незадолго перед тем ходил к берегам Гвинеи, и, так как этот рейс был для него очень удачен, он решил ещё раз отправиться туда. Ему полюбилось моё общество — в то время я мог быть приятным собеседником, — и, узнав, что я мечтаю повидать свет, предложил мне ехать с ним, сказав, что мне это ничего не будет стоить, что я буду его сотрапезником и другом. Если же у меня есть возможность взять с собою в Гвинею товары, то мне, может быть, повезёт и я получу целиком всю вырученную от торговли прибыль. Я принял предложение; завязав самые дружеские отношения с этим капитаном, человеком честным и прямодушным, я отправился с ним в путь, захватив с собой небольшой груз, на котором благодаря полной бескорыстности моего друга-капитана сделал весьма выгодный оборот; по его указаниям я закупил на сорок фунтов стерлингов различных побрякушек и безделок. Эти сорок фунтов я собрал с помощью моих родственников, с которыми был в переписке и которые, как я полагаю, убедили моего отца или, вернее, мать помочь мне хоть небольшой суммой в этом первом моём предприятии. Это путешествие было, можно сказать, единственным удачным из всех моих похождений, чем я обязан бескорыстию и чёткости моего друга-капитана, под руководством которого я, кроме того, приобрёл изрядные сведения в математике и навигации, научился вести корабельный журнал, делать наблюдения и вообще узнал много такого, что необходимо знать моряку. Ему доставляло удовольствие заниматься со мной, а мне — учиться. Одним словом, в этом путешествии я сделался моряком и купцом: я выручил за свой товар пять фунтов девять унций золотого песку, за который по возвращении в Лондон получил без малого триста фунтов стерлингов. Эта удача преисполнила меня честолюбивыми мечтами, впоследствии довершившими мою гибель. Но даже и в этом путешествии мне пришлось претерпеть немало невзгод, и, главное, я всё время прохворал, схватив сильнейшую тропическую лихорадку вследствие чересчур жаркого климата, ибо побережье, где мы больше всего торговали, лежит между пятнадцатым градусом северной широты и экватором. Итак, я сделался купцом и вёл торговлю с Гвинеей.
Не говоря уже о том, что он единственный, кто выжил. Самое страшное для человека, оказавшегося в положении Робинзона Крузо, - это заболеть. Любая мало-мальски серьёзная болезнь может привести к могиле. А как уберечься от инфекции или травмы?
Такие разные «Робинзоны»: о двух версиях любимой приключенческой классики
Роман, однако, переменил круг читателей и стал детской книгой. По количеству вышедших в свет экземпляров долго занимал исключительное место не только среди сочинений Даниэля Дефо, но и в книжном мире вообще. На русском языке впервые издан под названием «Жизнь и приключения Робинзона Круза, природного англичанина» 1762—1764.
Там он и провел следующие несколько лет, обустроился и даже завел себе Пятницу — выброшенного штормом яванца. А в качестве домашнего животного у него был дрессированный петух, ходивший за ним повсюду как собака. За это время к св. Елене неоднократно приставали корабли, но Лопес категорически не желал выходить к людям. Когда его все-таки нашли, то он долгое время отказывался даже разговаривать со своими спасителями, а вместо этого бормотал "О бедный-несчастный Лопес". Так что параллели с героем Дефо, все-таки есть — тот тоже всепостоянно твердил себе под нос "Я — бедный-несчастный Робинзон". Там его привели в порядок, накормили и отвезли в Португалию, где он уже успел стать чем-то вроде легенды.
Ему предлагали прощение от короля и полную индульгенцию от Папы, а также пожизненное содержание в любом из монастырей, но он предпочел вернуться на остров, где и умер в 1545 году. Робинзоны и робинзонки Если кто-нибудь в один прекрасный день соберется с силами и напишет полную историю выживальщиков на необитаемых островах, то у ее читателя может создаться впечатление что необитаемых островов в Мировом океане не было в принципе. На каждом клочке суши размером побольше футбольного поля хоть кто-то когда-то да жил, И это только известные робинзоны, то есть те немногие счастливчики, которых, в конце концов, нашли и спасли. Куда больше было тех, кто так и остался на своем острове, им повезет вернуться в историю разве что по чистой случайности, если на их останки вдруг наткнутся туристы или археологи. Но и список выживших и спасенных сам по себе впечатляет — какие удивительные это были личности и сколь нетривиальными были те обстоятельства, благодаря которым они в конце концов оказывались на необитаемом острове. Обычный человек далеко не всегда мог найти в себе силы для того, чтобы, оказавшись в практически безнадежной ситуации, не сломаться и буквально заставлять себя выживать, вопреки всему. Можно сказать, что эти люди "готовились" стать робинзонами с детства, сами о том не зная. Маргарита де ла Рок — робинзонка по любви Юная и неопытная девушка просто хотела посмотреть мир — женщинам из благородного сословия в те времена такое счастье выпадало крайне редко. Когда в 1542 году ее то ли родной, то ли двоюродный брат Жан-Франсуа де ла Рок де Роберваль был назначен губернатором Новой Франции Канады , Маргарита упросила его взять ее с собой. Ну а в пути выяснилось , что абсолютная власть и выход за рамки цивилизации способны развратить человека до неузнаваемости и превратить его в самое настоящее чудовище.
На борту корабля у Маргариты завязался роман с кем-то из членов команды. Когда все обнаружилось, Жан-Франсуа пришел в ярость от такого покушения на фамильную честь и приказал высадить сестру на пустынном острове Демонов у побережья Квебека. По другим сведениям высадить было приказано ее любовника, а она последовала за ним добровольно вместе со своей служанкой. Иллюстрация Игоря Ильинского к книге «Робинзон Крузо» Едва они успели хоть как-то отстроиться и при помощи мушкетов объяснить волкам и медведям, что им в этой части острова больше не рады, как выяснилось, что Маргарита беременна. Ее ребенок умер почти сразу после рождения, потом за ним в мир иной последовала служанка и, наконец, ее любовник. Маргарита де ла Рок осталась на острове Демонов одна. Так как практически ничего съедобного там не росло, ей пришлось учиться стрелять и охотиться, чтобы прокормиться. В 1544 Маргариту обнаружили случайно занесенные туда штормом баскские рыбаки и привезли домой. Она была немедленно удостоена аудиенции у королевы Маргариты Наваррской, которая записала ее рассказ для своего сборника "Гептамерон", благодаря чему эта история дошла до наших дней. Базой для экспедиции должно было послужить находившееся на берегу Старотинское становище состоявшее из трех изб и бани — там останавливались зверобои со всего русского Севера.
В момент выхода из горловины Белого Моря, налетевший сильный норд-вест сбил коч с курса и отнес его к берегу острова Малого Брауна к востоку от Шпицбергена, где судно намертво вмерзло в лед. Земля эта была поморам отлично известна, а кормщик Алексей Химков знал и о том, что не так давно здесь побывали зверобои из Архангельска , которые вроде как собирались зимовать и срубили для этого избу. На ее поиски отправили четырех человек: самого кормщика, матросов Федора Веригина и Степана Шарапова и 15-летнего отрока по имени Иван. Разведка прошла успешно — изба была на своем месте и ее предыдущие обитатели даже успели сложить печь. Там они и заночевали, а утром, вернувшись на берег, разведчики обнаружили, что весь лед вокруг острова исчез, а вместе с ним — и корабль. Надо было что-то делать. В принципе для успешной робинзонады у них было все: отправляясь на поиски избы партия взяла с собой ружья и запас пороха, немного продуктов, топор и котелок. На острове было полно оленей и песцов, так что в первое время голодная смерть им не грозила, но ведь порох имеет свойство кончаться. К тому же Малый Браун находился отнюдь не на Карибах, как раз наступала зима, а растительности выше голенища сапога на острове практически не было. Их спас "плавник" - в этом месте море регулярно прибивало к берегу самые разнообразные куски древесины, от обломков погибших судов, до упавших где-то в воду деревьев.
В некоторых обломках торчали гвозди и крюки. Исчерпав запасы пороха, поморы сделали себе луки и стрелы, и за время своей робинзонады перебили с ними какое-то невообразимое количество местной фауны: около 300 оленей и примерно 570 песцов. Из найденной на острове глины сделали себе посуду и жировые лампы-коптилки. Из звериных шкур научились шить одежду, словом повторили роман Дефо практически слово в слово. Они даже умудрились избежать бича всех полярников — цинги, благодаря отварам из трав, которые варил Алексей Химков. Спустя шесть лет и три месяца их обнаружил и подобрал один из кораблей графа Шувалова. Все четверо вернулись в Архангельск, успешно продали собранные за время своего заточения на Малом Брауне песцовые шкурки и весьма на том разбогатели. А вот судьба их ладьи и оставшихся на борту членов команды неизвестна до сих пор. Леендерт Хазенбош — голландец-неудачник В 1748 году британский капитан Моусон обнаружил на одном из островов архипелага Вознесений выбеленные солнцем кости и дневник голландского матроса, приговоренного к маронингу так официально называлось наказание высадкой на необитаемый остров за гомосексуальное сожительство с другим членом команды.
Когда же «Робинзону» предложили корабельную еду, оказалось, что желудок Селькирка совсем отвык от засоленных припасов и не мог их переварить. Впечатлённый историей Александра, Роджерс предложил ему должность второго помощника на «Дюке», которую тот с радостью принял. Прежде чем вернуться в Англию, экспедиция ещё 2 года колесила возле побережья Перу и Эквадора, грабя испанские суда. В октябре 1711 года они наконец причалили в Лондоне. Команда «Дюка» встречает Селькирка. За время последнего плавания под командованием Роджерса Александр разбогател, что позволило ему несколько лет жить на широкую ногу. В любом пабе моряка приветствовали, а местные с радостью покупали ему пиво и обед, чтобы только послушать невероятный рассказ о жизни на необитаемом острове. Впрочем, довольно скоро такая жизнь утомила Селькирка: он жаждал вернуться к тем примитивным условиям и быту, которые были на Мас-а-Тьерра. Насладившись славой в столице, он отправился в свой родной город в Шотландии, где вёл фактически отшельническое существование, периодически попадая в неприятности из-за выпивки и скверного характера. Другие вероятные «Робинзоны» Скорее всего, Даниэль Дефо был знаком с историей Селькирка, однако его свидетельства были не единственной базой для написания романа. Другим вероятным прототипом называют капитана Роберта Нокса, попавшего в плен на Цейлоне в 1659 году. Нокса вместе с его отцом, также мореплавателем, и командой судна задержали местные жители по приказу своего правителя. Дефо частично позаимствовал опыт Нокса для описания им впечатлений Крузо от наблюдений за дикарями. Иллюстрация к «Робинзону Крузо», 1920 г. Он был хирургом, отправленным в ссылку на Барбадос за участие в мятеже. При попытке бегства на корабле, который затем потерпел крушение, Питмана выбросило на берег необитаемого острова в Карибском архипелаге.
Но, скорее всего, перед нами не иносказательная, а духовная биография Дефо, а необитаемый остров — то самое одиночество, в котором оказался писатель в конце жизни, ведь за свою знаменитую книгу он взялся почти в шестьдесят лет. Первый вариант «Робинзона Крузо» нашли не так давно — в Лондонской королевской библиотеке. В черновых набросках романа Робинзон провёл в одиночестве одиннадцать лет — сеял ячмень и кукурузу, выращивал коз, а однажды сделал небольшое каноэ и отправился в путешествие. Оказалось, что все эти годы он жил на полуострове, соединённом перешейком с побережьем Гайаны. Любопытно, что после выхода романа в свет Даниеля Дефо всерьёз обвинили в плагиате, то есть в использовании брошюры «Превратности судьбы, или Удивительные приключения Александра Селькирка, написанные его собственной рукой». Проблема состояла в том, что брошюра эта была, в свою очередь, перепечатана за исключением нескольких строк из книги некоего капитана Роджерса. Вот кому надо было подавать в суд! Прототипы Робинзона Крузо Несомненно, у Робинзона были предшественники и в литературе, и в жизни. Мы можем с уверенностью назвать роман Генри Невиля «Остров Пайнса, или Четвёртый остров близ неизвестного австралийского материка, недавно открытый Генрихом Корнелиусом фон Слоттеном» 1668. Мы можем говорить и об истории боцмана или штурмана Александра Селькирка. Этот вздорный моряк поссорился с капитаном и по собственному желанию был высажен с корабля на остров, расположенный недалеко от берегов Чили. Селькирк надеялся, что вскоре его подберёт какое-нибудь судно, которое зайдёт сюда пополнить запасы воды. Однако он просчитался. Жить на необитаемом острове ему пришлось четыре года и четыре месяца. Никакого Пятницы и встречи с каннибалами там не было. Кроме того, спас несчастного не пиратский корабль, а английское судно «Герцогиня». Вернувшись на родину, Селькирк привлёк к себе общее внимание. О нём написал капитан Роджерс, который сам снял горемыку с острова в архипелаге Хуан Фернандес. Потом эту историю изложил другой капитан — Кук, и, спустя некоторое время, — очеркист Ричард Стиль в журнале «Англичанин». Читал ли Селькирк «Робинзона Крузо»? Вряд ли. Книга стоила пять шиллингов, что составляло половину цены породистой лошади. К тому же, легендарный боцман, закончивший свою морскую карьеру капитаном, умер через два года после выхода в свет знаменитого романа. Говорят, почти всё это время он был в плаванье. Встреча Александра Селькирка с Даниелем Дефо в портовом кабачке, а также слова Селькирка об авторе «Робинзона Крузо»: «Пускай пользуется за счёт бедного моряка» — всего лишь досужий вымысел. По крайней мере, так считает Дмитрий Урнов. Хотя вопрос: «Виделся ли Дефо с Селькирком? Остров Робинзона В сущности, в книге Даниеля Дефо два героя. Нет-нет, второй вовсе не Пятница, а тот остров, на котором Робинзон Крузо провёл двадцать восемь лет своей жизни. Многие литературоведы считают, что остров Робинзона мог существовать лишь в богатом воображении автора, и искать этот клочок земли на картах бессмысленно. Отчасти это так, но… Боцман Селькирк, повздоривший с капитаном, был списан с судна у берегов Чили на необитаемый остров Мас-а-Тьерра что в переводе с испанского означает «ближе к берегу». Остров относится к архипелагу Хуан Фернандес, открытому в 1563 году и названному в честь испанского мореплавателя. Площадь острова 144 квадратных километра, высшая точка — гора Юнке 1000 метров над уровнем моря. Земля там плодородна, растут съедобные корнеплоды, злаки, фрукты, живёт потомство тех коз, которых оставил на острове Хуан Фернандес. Но всего этого, включая описание флоры и фауны, Даниель Дефо знать не мог. В те времена, когда на картах мира кое-где значились «ещё не открытые места», найти подробное описание острова Мас-а-Тьерра не представлялось возможным. О реальном же путешествии нечего было и думать: если бы даже нашёлся какой-нибудь авантюрист-капитан, стареющему писателю понадобились бы сумасшедшие деньги и недюжинное здоровье. К тому же, Дефо с детства страдал морской болезнью. Что делать? Переселить Робинзона.
Реальные Робинзоны: где они жили, что делали и чем прославились
Характеристика Робинзона Крузо показывает, как трудности сделали легкомысленного и трусливого юношу мудрым, мужественным человеком. Считается, что в основу истории Робинзона Крузо Даниэль Дефо положил историю Александра Селькирка (Alexander Selkirk); этот шотландский моряк на необитаемом острове провел чуть больше 4 лет. Роман написан в виде автобиографии, дневника Робинзона Крузо, который, как следует из названия, после крушения судна провел на необитаемом острове больше четверти века.
Краткое содержание «Робинзон Крузо»
Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо – роман английского писателя Даниэля Дефо, написанный как вымышленная автобиография, тем не менее основан на реальных событиях, произошедших с шотландским моряком Александром Селкирком. Мало кто знает, что во второй части книги о Робинзоне («Дальнейшие приключения Робинзона Крузо») герой Даниэля Дэфо, пресытившись тихой, мирной жизнью на родине, отправляется в новое путешествие (горбатого могила исправит, ага) и, в частности. Робинзон Крузо. Даниэль Дефо. Читать текст произведения с иллюстрациями. В 1970-80 годах, в условиях дефицита, книга Даниэля Дэфо "Робинзон Крузо" была одной из наиболее доступных для советских школьников приключенческих книжек. Но самое любопытное, что роман выпустили как документальную книгу, написанную настоящим Робинзоном Крузо.
Аудиокниги слушать онлайн
Сообщение про робинзона крузо - Есть ответ на | Дефо Д. Робинзон Крузо после долгих и опасных приключений оказался на необитаемом острове и пробыл там 28 лет. |
Кратко «Робинзон Крузо» Д. Дефо | К счастью, Робинзон Крузо успел научить своего товарища пользоваться оружием. Выстрелы испугали дикарей, кто-то был убит, остальные от страха ушли. |
Кратко «Робинзон Крузо» Д. Дефо | Краткое содержание «Робинзона Крузо» помогает понять основные перипетии сюжета. |
День Робинзона Крузо
Им был шотландец Александр Селкирк, реальный прототип Робинзона Крузо, который почти пять лет прожил на необитаемом острове, сумев наладить быт и сохранив рассудок. Робинзон Крузо — роман Даниэля Дефо, впервые опубликованный в апреле 1719 года, названный по имени главного героя. Сюжет «Приключений Робинзона Крузо» основан на реальной истории боцмана Александра Селькирка, который четыре года прожил на необитаемом острове. Мало кто знает, что во второй части книги о Робинзоне («Дальнейшие приключения Робинзона Крузо») герой Даниэля Дэфо, пресытившись тихой, мирной жизнью на родине, отправляется в новое путешествие (горбатого могила исправит, ага) и, в частности. Дефо Д. Робинзон Крузо после долгих и опасных приключений оказался на необитаемом острове и пробыл там 28 лет.
"Робинзон Крузо" - краткое содержание романа Д. Дефо
Несколько лет он прислуживал, убирал, готовил, и даже не мог надеяться на спасение. Но скоро хозяин приказал Робинзону и слуге-мавру плыть на небольшой лодке на рыбалку. Хитростями и обманом Робинзон пронес на лодку ружья, еду, воду, вино. Когда лодка вышла в море, Робинзон сбросил мавра за борт и приказал плыть к берегу, иначе пристрелит. На судне остался маленький парень, который тоже был слугой.
Здесь он почерпнул основные навыки выживания, научился вести календарь, охотиться и строить хижины. Юноша успел состариться на острове: забрали его лишь в 1985 году 88-летним стариком.
Алексей Химков с товарищами — полярные робинзоны Прожили на необитаемом острове: 6 лет Эта история еще более суровая: без тропических лесов и теплого моря. В арктических льдах команда прожила целых шесть лет. В 1743 году во главе с кормчим Алексеем Химковым купеческое судно отправилось на промысел и застряло во льдах. Команда из четырех человек отправилась на берег архипелага Шпицберген, где они нашли хижину. Тут они планировали провести ночь, однако судьба распорядилась иначе: сильный арктический ветер унес льдины вместе с кораблем в открытое море, где судно и затонуло. У охотников был один единственный выход — утеплить хижину и ждать спасения.
В итоге так они прожили на острове 6 лет, за это время команда изготовила самодельные копья и луки. Они охотились на медведей и оленей, а также ловили рыбу. Так что суровая арктическая зима оказалась мужчинам по зубам.
Ксури проявил себя с самой лучшей стороны - был верным товарищем и добытчиком. Наконец, Робинзону повезло - его подобрал португальский корабль, идущий в Бразилию. Ксури не желал отходить от своего друга ни на шаг и тоже отправился в Бразилию. И вот когда они уже прибыли в Латинскую Америку, Робинзон сообразил, что у него нет денег - ни на себя, ни на мальчика. Капитан корабля пришел на выручку и купил у него тот самый баркас, на котором наш герой бежал из плена.
А заодно уговорил его... Робинзон немного помучился угрызениями совести, вспоминая о том, что именно этот мальчишка так много ему помогал. Но когда он рассказал капитану о своих моральных страданиях, тот утешил его, пообещав через десять лет освободить Ксури. Если, конечно, он к тому времени примет христианство.
Откуда вырос «Робинзон»? Сюжет «Робинзона Крузо» лег на подготовленную почву.
При жизни Дефо была широко известна история шотландского моряка Александра Селькирка, который после ссоры со своим капитаном провел четыре с небольшим года на острове Мас-а-Тьерра в Тихом океане, в 640 км от побережья Чили сейчас этот остров называется Робинзон Крузо. Вернувшись в Англию, он не раз рассказывал в пивных о своих приключениях и в конце концов стал героем сенсационного очерка Ричарда Стила который, в частности, отмечал, что Селькирк — неплохой рассказчик. Присмотревшись к истории Селькирка, Дефо, однако, заменил остров в Тихом океане на остров в Карибском море, поскольку сведений об этом регионе в доступных ему источниках было куда больше. Это философский роман опять же, насколько можно применять этот термин к средневековой арабской книге о герое, живущем на острове с младенчества. То ли он был отправлен согрешившей матерью по морю в ларе и выброшен на остров явная аллюзия на сюжеты из Ветхого Завета и Корана , то ли «самозародился» из глины уже там в книге даны обе версии. Далее герой был вскормлен газелью, самостоятельно научился всему, подчинил себе окружающий мир и научился отвлеченно мыслить.
Книга была переведена в 1671 на латинский язык как «Философ-самоучка» , а в 1708 — на английский как «Улучшение человеческого разума». Этот роман повлиял на европейскую философию например, на Дж. Локка и литературу тот тип повествования, который немцы в XIX веке назовут «романом воспитания». Дефо в нем тоже подсмотрел немало интересного. Сюжет о познании окружающего мира и покорении природы хорошо сочетался с новым просвещенческим представлением о человеке, разумно устраивающем свою жизнь. Правда, герой Ибн Туфайля действует, не зная о цивилизации ничего; Робинзон же, наоборот, будучи цивилизованным человеком, воспроизводит приметы цивилизации у себя.
С полузатонувшего корабля он забирает три Библии, навигационные приборы, оружие, порох, одежду, собаку и даже деньги правда, они пригодились лишь в финале романа. Он не забыл язык, ежедневно молился и последовательно соблюдал религиозные праздники, соорудил дом-крепость, ограду, смастерил мебель, трубку для табака, стал шить одежду, вести дневник, завел календарь, начал использовать привычные меры веса, длины, объема, утвердил распорядок дня: «На первом плане религиозные обязанности и чтение Священного Писания… Вторым из ежедневных дел была охота… Третьим была сортировка, сушка и приготовление убитой или пойманной дичи». Здесь, пожалуй, можно увидеть основной мировоззренческий посыл Дефо он есть, притом что книга о Робинзоне была явно написана и опубликована как коммерческая, сенсационная : современный человек третьего сословия, опираясь на свой разум и опыт, способен самостоятельно обустроить свою жизнь в полном согласии с достижениями цивилизации. Это авторское представление вполне вписывается в идеологию века Просвещения с его приятием декартовской гносеологии «Мыслю, следовательно существую» , локковского эмпиризма весь материал рассуждения и знания человек получает из опыта и нового представления о деятельной личности, уходящего корнями в протестантскую этику. С последним стоит разобраться подробнее. Таблицы протестантской этики Жизнь Робинзона состоит из правил и традиций, определенных его родной культурой.
Отец Робинзона, честный представитель среднего сословия, превозносит «среднее состояние» то есть аристотелевскую золотую середину , которая в данном случае заключается в разумном приятии жизненного удела: семья Крузо относительно обеспеченная и отказываться от «занимаемого по рождению положения в свете» нет смысла. Приведя отцовскую апологию среднего состояния, Робинзон продолжает: «И хотя так закончил отец свою речь он никогда не перестанет молиться обо мне, но объявляет мне прямо, что, если я не откажусь от своей безумной затеи, на мне не будет благословения Божия». Судя по сюжету романа, Робинзону понадобилось много лет и испытаний, чтобы понять, в чем суть отцовского предостережения. Жан Гранвиль На острове он заново прошел путь развития человечества — от собирательства до колониализма. Уезжая в финале романа с острова, он позиционирует себя как его владельца и во второй книге, вернувшись на остров, ведет себя как здешний вице-король. Пресловутое «среднее состояние» и бюргерская мораль в данном случае вполне сочетаются с дурным представлением XVIII века о неравноценности рас и допустимости работорговли и рабовладения.
В начале романа Робинзон нашел возможным продать мальчика Ксури, с которым бежал из турецкого плена; после, если бы не кораблекрушение, планировал заняться работорговлей. Первые три слова, которым научил Робинзон Пятницу, — «да», «нет» и «господин» master. Хотел ли этого Дефо сознательно или нет, его герой получился прекрасным портретом человека третьего сословия в XVIII веке, с его поддержкой колониализма и рабовладения, рационально-деловым подходом к жизни, религиозными ограничениями. Скорее всего, Робинзон таков, каков был сам Дефо. Робинзон даже не пытается узнать настоящее имя Пятницы; автору оно тоже не слишком интересно. Робинзон — протестант.
В тексте романа его точная конфессиональная принадлежность на указана, но поскольку сам Дефо как и его отец был пресвитерианцем, то логично предположить, что и герой его, Робинзон, тоже принадлежит к пресвитерианской церкви.
Аудиокниги слушать онлайн
Дефо Даниэль - Робинзон Крузо | Реальная жизнь Робинзона Крузо показывает 20 лет на одиноком острове на необитаемом острове, потеряв свое состояние, имеет удивительный потенциал 73-летний Дэвид Глашин живет счастливо на острове Реставрации, северо-восточной Австралии, со своей собакой Полли. |
Реальные Робинзоны: где они жили, что делали и чем прославились | Простая регистрация на сайте. Популярный роман английского писателя Даниэля Дефо об удивительных приключениях Робинзона Крузо, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове. |
«Сильный человек»: как судьба реального Робинзона Крузо стала основой нового литературного жанра
Но ветер стих, волнение улеглось, и мне стало гораздо легче. Понемногу я начал привыкать к морю. Правда, я ещё не совсем отделался от морской болезни, но к концу дня погода прояснилась, ветер совсем утих, наступил восхитительный вечер. Всю ночь я проспал крепким сном. На другой день небо было такое же ясное. Тихое море при полном безветрии, все озарённое солнцем, представляло такую прекрасную картину, какой я ещё никогда не видал. От моей морской болезни не осталось и следа. Я сразу успокоился, и мне стало весело. С удивлением я оглядывал море, которое ещё вчера казалось буйным, жестоким и грозным, а сегодня было такое кроткое, ласковое. Тут, как нарочно, подходит ко мне мой приятель, соблазнивший меня ехать вместе с ним, хлопает по плечу и говорит: — Ну, как ты себя чувствуешь, Боб?
Держу пари, что тебе было страшно. Признавайся: ведь ты очень испугался вчера, когда подул ветерок? Хорош ветерок! Это был бешеный шквал. Я и представить себе не мог такой ужасной бури! Ах ты, глупец! По-твоему, это буря? Ну, да ты в море ещё новичок: не мудрено, что испугался… Пойдём-ка лучше да прикажем подать себе пуншу, выпьем по стакану и позабудем о буре. Взгляни, какой ясный день!
Чудесная погода, не правда ли? Чтобы сократить эту горестную часть моей повести, скажу только, что дело пошло, как обыкновенно у моряков: я напился пьян и утопил в вине все свои обещания и клятвы, все свои похвальные мысли о немедленном возвращении домой. Как только наступил штиль и я перестал бояться, что волны проглотят меня, я тотчас же позабыл все свои благие намерения. На шестой день мы увидели вдали город Ярмут. Ветер после бури был встречный, так что мы очень медленно подвигались вперёд. В Ярмуте нам пришлось бросить якорь. Мы простояли в ожидании попутного ветра семь или восемь дней. В течение этого времени сюда же пришло много судов из Ньюкасла. Мы, впрочем, не простояли бы так долго и вошли бы в реку вместе с приливом, но ветер становился все свежее, а дней через пять задул изо всех сил.
Так как на нашем корабле якоря и якорные канаты были крепкие, наши матросы не выказывали ни малейшей тревоги. Они были уверены, что судно находится в полной безопасности, и, по обычаю матросов, отдавали все своё свободное время весёлым развлечениям и забавам. Однако на девятый день к утру ветер ещё посвежел, и вскоре разыгрался страшный шторм. Даже испытанные моряки были сильно испуганы. Я несколько раз слышал, как наш капитан, проходя мимо меня то в каюту, то из каюты, бормотал вполголоса: «Мы пропали! Мы пропали! До сих пор я не испытывал страха: я был уверен, что эта буря так же благополучно пройдёт, как и первая. Но когда сам капитан заявил, что всем нам пришёл конец, я страшно испугался и выбежал из каюты на палубу. Никогда в жизни не приходилось мне видеть столь ужасное зрелище.
По морю, словно высокие горы, ходили громадные волны, и каждые три-четыре минуты на нас обрушивалась такая гора. Сперва я оцепенел от испуга и не мог смотреть по сторонам. Когда же наконец я осмелился глянуть назад, я понял, какое бедствие разразилось над нами. На двух тяжело гружённых судах, которые стояли тут же неподалёку на якоре, матросы рубили мачты, чтобы корабли хоть немного освободились от тяжести. Кто-то крикнул отчаянным голосом, что корабль, стоявший впереди, в полумиле от нас, сию минуту исчез под водой.
Уточним, что Ян Флеминг — английский писатель, работавший над серией о Джеймсе Бонде, секретном разведчике 007.
Литературный персонаж Джеймс Бонд постоянно участвует в заговорах и интригах, носит при себе невероятное количество записывающей аппаратуры, шифровки зашивает в подкладку брюк и ведет роскошную, праздную жизнь. Реальный же разведчик, совсем не похож на супермена. Читайте также.
Кэмпбелла, - это воплощение мифического "тысячеликого героя". История Робинзона - один из величайших мифов литературы нового времени. Фабула романа включает те же основные фазы похождений героя, как и любая волшебная сказка - призвание, путешествие, возвращение.
Ощутив "зов на подвиг" моряк из Йорка, презрев "золотую середину", убегает из дома, чтобы отправиться в волшебное странствие. Образ "доброго буржуа" для Робинзона - не более, чем эпизодическая роль "тысячеликого актера" в театре человеческой комедии, маска, которую он надевает только для того, чтобы тут же снять ее и продемонстрировать всем свою истинную сущность. Необитаемый остров - не конец путешествия героя, а само путешествие. Чудовища, которым бросает вызов герой - это не только первозданная природа острова и злые каннибалы, но и внутренние демоны, инстинкты и страсти, которые его обуревают. Конец путешествия Робинзона наступает, когда он ощущает, что цель достигнута. Он превратил дикую природу острова в цветущий сад, и победил себя, обретя мудрость и душевное равновесие. Появление на острове Пятницы - начало конца этой истории.
Общение с ним - не просто новый поворот сюжета, а начало процесса возвращения Робинзона в цивилизацию, восстановления им связей с другими людьми. Ближе к концу романа на острове становится многолюдно. Появляется испанец, вслед за Пятницей появляется и его отец и, а вслед за испанцем грозятся нагрянуть чуть ли два десятка его соотечественников. Робинзону нечего больше делать на своем острове. Новый жизненный уклад острова - не робинзонада, а сюжет для совершенно иного романа. И тогда, как нельзя более вовремя, из голубого тумана моря на горизонте появляется английский корабль с мятежным экипажем, некий прообраз "Баунти". Герой уезжает с острова, потому что его миссия закончена.
Робинзону больше нечего взять у острова, острову нечего ему дать. И отшельник возвращается на родину после 35-летнего отсутствия. Мифический герой не может вернуться домой с пустыми руками; ему необходим магический артефакт - золотое руно, волшебный меч, святой Грааль. Артефакт Робинзона, который он обрел на своем острове - сознание могущества человеческого духа и человеческой воли. Человек - не игрушка в руках природы, а ее царь не будем бояться этих слов. И надо об этом помнить - или хотя бы иногда вспоминать. Это - только некоторые из версий образа Робинзона.
Есть и еще - о них мы расскажем в последующих главах. Тысячеликий роман - сложно о простом Гениальность - в простоте. История Робинзона - очень простая история. Такой, во всяком случае, она представляется на первый взгляд. Но умные теоретики и критики никогда не могут до конца поверить в то, что простой сюжет обладает способностью приобрести над читателями такую власть. И делают все, чтобы представить его более сложным. Что же смогли увидеть в книге бесчисленные литературоведы, комментаторы и продолжатели дела Дефо?
Первое что, приходит на ум - романтика дальних странствий, неведомых земель и таинственных островов. Могучие волны, рождающиеся где-то в бесконечном пространстве океана и приплывающие умирать на берег далекого пустынного острова, силуэты пальм, сгибающиеся под ветром стволы которых манят в таинственное чрево тропического леса, кровожадные каннибалы, полулюди-полудемоны, оставляющие странный след на обжигающем песке острова, далекий парус на горизонте, - то ли приближающийся, то ли неотвратимо исчезающий. Разве не об этом рассказывает нам Дефо? Конечно, все это есть в его романе. Но суть романа - в чем-то другом. Исследователь творчества Дефо Д. Урнов даже высказал мнение, что "Робинзон" - не приключение, а скорее "антиприключение", настолько мало событий происходит в книге.
Экзотика и обыденность - две стороны одной монеты. История семейства старообрядцев Лыковых, "таежных Робинзонов" долгое время проживших в полном уединении среди просторов сибирской тайги, привлекла внимание всей страны и послужила предметом для множества публикаций в отечественной и даже зарубежной прессе. И почему-то мало кому интересна жизнь обитателей бесчисленных затерянных деревень, и хуторов, затерянных на просторах России, связь которых с цивилизацией и "большой землей" практически иллюзорна, а уклад жизни намного интереснее и самобытнее, чем незамысловатый быт семейства Лыковых. Талант Дефо придал магическую силу словам "необитаемый остров" и "Робинзон", превратив их из простого сочетания букв в символы - магию, которой нет в слове "провинциальность" может быть, оно еще ждет своего Дефо? Романтический герой Дефо, как справедливо замечает Д. Урнов, большую часть своего пребывания на острове занят самыми обыденными делами, на которые в другой книге мы бы не обратили никакого внимания - учится простым ремеслам, вроде обжигания горшков и выделывания шкур, приручает диких коз и сажает пшеницу, месяцами сооружает ограду вокруг хижины, годами мастерит лодку. Теологическая идея.
Жизнь Робинзона на острове - это поиск человеком своего пути к богу. Робинзон - до того, как попал на остров, был не вольнодумцем или атеистом, а скорее человеком, равнодушным к религии как, впрочем, и большинство людей. Он с горечью замечает: "Увы! Не помню, чтобы все это время моя мысль хоть раз воспарила к Богу или чтобы хоть раз я оглянулся на себя, задумался над своим поведением. Я находился в некоем нравственном отупении: стремление к добру и сознание зла были мне равно чужды... Я не имел ни малейшего понятия ни о страхе Божием в опасности, ни о чувстве благодарности к Творцу за избавление от нее". Жизнь на острове, библиотека которого состояла из единственной книги - Библии, сделала его глубоко верующим человеком.
С появлением на острове Пятницы его религиозный пыл обретает новое направление и превращается в миссионерство - стремление превратить своего товарища по несчастью, дикаря и язычника, в доброго христианина. Некоторые исследователи даже рассматривают книгу как художественную вариацию на тему библейских притч - сюжета о блудном сыне и мифа о пророке Ионе. Проводят и параллели между романом Дефо и книгой "Бытие" Библии. Робинзон, подобно богу, шаг за шагом создает свой мир. История Робинзона, с их точки зрения - своеобразная версия "библии для бедных", популярная история сотворения мира, - только не в форме Писания, а в форме житейского дневника отшельника. Впрочем, советским литературоведам, вооруженным самой передовой в мире научной идеологией, удалось обнаружить в книге нечто совершенно противоположное - вольнодумство и даже скрытую антирелигиозную пропаганду. Внешне Робинзон - добрый христианин, регулярно читает Библию и предается молитвам.
На самом деле все обстоит иначе - герой если и не атеист, то наверняка вольнодумец. Некоторые его высказывания о религии полны скепсиса, а после бесед с Пятницей он приходит к вполне марксистскому выводу: "обман практикуется духовенством даже среди самых невежественных язычников и что искусство облекать религию тайной, чтобы обеспечить почтение народа к духовенству, изобретено не только в Риме, но, вероятно, всеми религиями на свете". Попав на необитаемый остров и обретя неограниченную власть над окружающим миром, Робинзон поставил себя не только на место губернатора или короля, но и на место бога. Идеология книги - пропаганда буржуазной морали теория, также популярная среди советских литературоведов. Робинзон - типичный буржуа, купец, коммерсант, предприниматель. Он пустился в странствия, чтобы извлечь выгоду и думает только о выгоде: не брезгует ни работорговлей, ни плантаторством, готов умчаться на край света, если надеется подороже продать и подешевле купить товар, независимо от того, что это - вещь или живой человек. Оставшись один на острове, занимается, в сущности, тем же делом, что и раньше - строит буржуазную экономику на отдельно взятом острове.
С той только разницей, что если раньше он был мелкой деталью ее механизма, то теперь стал всем в одном лице. Появившегося на острове Пятницу он превращает в своего слугу и, несмотря на сложившиеся между ними товарищеские отношения, нещадно эксплуатирует его. Такая же судьба ждала бы и других обитателей острова - если бы, на их счастье, Робинзон не покинул его столь своевременно. Книга Дефо - философский, или, как теперь принято говорить, "интеллектуальный". Человек дела и прагматик Робинзон, попав на остров, преображается и становится мыслителем и философом. Философия для него - не каприз, способ заполнить досуг или не сойти с ума, а нечто большее. Самое интересное в книге - рассуждения Робинзона-Дефо о жизни, а цель всей робинзонады - поиск ее смысла.
Аллегория европейской цивилизации. Островитянин снова проходит в миниатюре путь, по которому шло в своем развитии человечество - приручает животных, осваивает земледелие и ремесла, строит жилище, а потом и крепость, налаживает контакты с соседями-дикарями и приобщает их к ценностям культуры. Книга о воспитании - тема, наиболее популярная в 18-ом веке. Одиночество, общение с природой, труд и простой образа жизни - самые верные средства духовного совершенствования. Как говорил Жан-Жак Руссо, книга Дефо - "удачнейший трактат о естественном воспитании". Жизнь на острове сделала из человека, испорченного цивилизацией "естественного человека" - то есть, в представлении просветителей, идеального человека. Робинзон - книга об одиночестве.
Остров - метафора, символизирующая одиночество человека в хотя и обжитом и густонаселенном, но чуждом и враждебном мире. Каждый человек по-своему одинок, и поэтому может почувствовать себя Робинзоном. Жить в обществе, и быть свободным от общества нельзя - это мы все прекрасно знаем. Но каждому из нас необходимо время от времени побыть наедине с собой. Философ Э. Фромм так говорит об этом: "Парадокс человеческого существования состоит в том, что человек в одно и то же время ищет и близости и независимости, единения с другими и сохранения своей особенности и уникальности". Может быть, это явление даже заслуживает наименования "комплекс Робинзона".
Главная тема романа - не одиночество, а социальная связь, отношения Робинзона и Пятницы. Отношение Робинзона к дикарю Пятнице - отношение большого брата к своему слуге, несмотря на весь гуманизм Робинзона. Взгляды Робинзона достаточно политкорректны для европейца 17-го столетия - вспомним хотя бы его рассуждения о том, что дикари не виноваты в своей кровожадности. Робинзон вспоминает, как вели себя раньше испанские колонизаторы в Америке, не считавшие туземцев за людей и безжалостно их истреблявшие. Он противопоставляет этому свой, новый, "просвещённый" взгляд: белый человек должен нести дикарям всё лучшее, что есть в его культуре - культуре цивилизованного европейца. Однако то, что казалось прогрессивным в эпоху Дефо, - отношение к пятницам с позиций "строго, но доброго старшего брата" в наше время выглядит ужасающе неполиткорректным. Для современного правозащитника глобализм, попытка навязать другим людям ценности европейской цивилизации - еще одна форма возрождения колониализма.
Культуры, обычаи и верования разных народов самоценны. Любой, даже самый дремучий пятница достоин большего, чем школьная парта, розги и добрые советы Робинзона, - он сам способен многому научить последнего. Роман Дефо - психологический роман. Жизнь - игра, и люди в ней актеры, говорил соотечественник Дефо. Может быть, ситуация, когда исчезает не только публика в зрительном зале, но и сам зал, и не перед кем больше разыгрывать роли сможет лучше понять подлинную сущность человека? Кто же он все-таки такой - царь природы или животное, руководствующее инстинктами - самосохранения, размножения, развлечения? Что если актерство неотделимо от самой личности цивилизованного человека, и те игры, которым предаются люди в обществе себе подобных, просто сменят форму, превратившись в какой-нибудь другой вид лицедейства - перед самим собой, богом, или теми же людьми, превратившимися в образы и воспоминания?
Дневники Робинзона - не более чем сон, порождение фантазии. Герой - обычный человек, который не хочет больше жить прежней жизнью; однако изменить ее он тоже не может. Единственный возможный выход - "внутренняя эмиграция", погружение в мир грез и фантазий. Робинзон-мечтатель создает в своем воображении необитаемый остров, на котором ощущает себя полным владыкой. Со временем власть без подданных надоедает ему; он начинает постепенно заселять остров, придумывая сначала кровожадных дикарей, потом Пятницу, корабль, и весь окружающий мир. Это - только некоторые из толкований романа Дефо, - не говоря уже о том, что каждая эпоха заново открывает для себя историю Робинзона. Так о чем же рассказывает эта простая и наивная книга, и почему существует так много ее интерпретаций?
Ответ очевиден. Простота романа - видимость, иллюзия. Европеец Дефо написал своего "Робинзона Крузо" не буквами, а восточными иероглифами. Эти иероглифы скрывают какой-то иной, скрытый сюжет. Может быть, именно поэтому многим кажется, что история, рассказанная Дефо - чистый лист, на котором каждый желающий может попробовать написать свою собственную историю. Как бы разнообразны и многочисленны ни были источники "Робинзона Крузо", - писал литературовед А. Чамеев, - и по форме, и по содержанию роман представлял собой явление глубоко новаторское.
Дефо создал оригинальное художественное произведение, сочетавшее в себе авантюрное начало с мнимой документальностью, традиции мемуарного жанра с чертами философской притчи. Любовь читателей к неувядающему творению Дефо, похоже, разделяют его коллеги по творческому цеху; наверное, ни одно литературное произведение не породило столько подражаний и римейков, как "Робинзон Крузо". Слово А. Генису: "История Робинзона всегда составляла непреодолимый соблазн для плагиатора. С тех пор как почти три века назад на свет появился бессмертный роман Даниеля Дефо, бесчисленные авторы использовали необитаемый остров как полигон для мысленных экспериментов. Каждый из них обновлял ситуацию, вставляя в исходное уравнение - человек наедине с природой - тот смысл, что соответствовал философии своей эпохи". Каждая эпоха по-своему пересказывала историю, рожденную гением Дефо.
Все-таки рассказ про одинокого человека на одиноком острове - это очень грустная история.
Первое толкает португальцев, некогда владык океанов и морей, к тому, чтобы напомнить всему остальному миру, что две трети этого самого мира были открыты и нанесены на карту именно португальскими первопроходцами. Второе зуд! Судите сами.
Этот самый плохой человек Лопес, предавший соотечественников во время осады неприятелем португальской колонии Гоа, должен был помереть, как собака, от ударов камнями. Однако ему посчастливилось отделаться легким испугом: Лопесу отрезали уши, нос, правую руку и большой палец левой руки, оставив в целости и невредимости его предательскую шкуру. После этих экзекуций португалец смылся на атлантический остров Елены, где и помер в 1546 году. А далее и начинаются эти самые совпадения.
Робинзон Крузо - слушать аудиокнигу онлайн бесплатно
В результате «Сэнк Пор» отплыл, оставив Селькирка с его небогатым скарбом в одиночестве. Впоследствии корабль и правда затонул, как и предполагал шотландский моряк, примерно половина команды погибла. Александр надеялся, что вскоре к острову пристанет очередное английское судно и он сможет отправиться в плавание, однако горизонт оставался пуст. Хотя остров и был необитаемым, до команды «Сэнк Пор» здесь уже не раз останавливались моряки, вероятно, по этой причине Селькирк был уверен, что земля всё же пригодна для жизни. Помимо самого Александра, единственными живыми существами на Мас-а-Тьерра были козы, кошки и крысы. Потихоньку он приручил диких котов, подкармливая их козлятиной, и те стали захаживать всё чаще к его жилищу, отпугивая полчища грызунов, уничтожавших одежду и запасы. Селькирк построил два убежища: в одном спал, в другом готовил еду. Моряк питался рыбой, раками, а также мясом коз, репой и плодами капустной пальмы. Больше всего ему не хватало хлеба и соли. Изношенную со временем одежду пришлось выбросить, и тогда Александр сделал себе накидку из козьих шкур, проделывая дырки для прошивки с помощью гвоздя. Селькирк с котами и козами на острове.
Со временем он забыл вкус алкоголя и табака и научился искать радость в природе, наблюдая за птицами, черепахами и прочими созданиями, населявшими Мас-а-Тьерра. Александр жил надеждой увидеть наконец на горизонте английские паруса, однако несколько раз ему приходилось прятаться вглубь острова, когда вместо англичан на берег высаживались испанцы. Участь попасть к ним плен пугала Селькирка даже больше одинокого островного забвения. Наконец, 2 февраля 1709 года он увидел долгожданный английский корабль — «Дюк». Капитан Вудс Роджерс сделал в своём журнале запись о том, что его команда обнаружила на острове шотландского моряка, прожившего здесь в одиночестве 4 года и 4 месяца.
А затем известный эссеист Ричард Стил опубликовал подробный отчёт о приключениях Селькирка в газете The Englishman. Он стал состоятельным человеком и некоторое время вёл праздную жизнь.
Однако вскоре из-за своего воинственного нрава Александр снова попал в переделку. В 1713-м он предстал перед судом за драку и, по некоторым данным, даже оказался в тюрьме. Впоследствии Селькирк женился на трактирщице Фрэнсис Кэндис и в звании лейтенанта поступил на службу в Королевский флот. Будучи помощником штурмана военного судна Weymouth, он участвовал в антипиратском рейде у берегов Западной Африки. Действия британского флота оказались успешными, однако Селькирк из плавания не вернулся. Робинзон Крузо и другие Ещё при жизни Селькирка Даниэль Дефо опубликовал свой роман о Робинзоне Крузо, на написание которого писателя, по мнению критиков, вдохновили приключения шотландского моряка. Дефо даже нарядил Робинзона в козьи шкуры, которые были уместны на островке у берегов Чили, но вряд ли позволили бы чувствовать себя комфортно в Карибском море, где, по замыслу писателя, оказался Крузо.
Однако личности литературного персонажа и его прототипа отличались кардинально. Робинзона вынужденное одиночество преобразило, а Александр после возвращения в цивилизованный мир вёл разгульный образ жизни. С точки зрения некоторых критиков, Дефо, взяв за основу историю Селькирка, характер героя писал с себя. Роман о Робинзоне Крузо быстро обрёл популярность. Эта книга положила начало целому поджанру приключенческой литературы и кинематографа. Она так же стара, как парусный флот. Это случалось и в результате кораблекрушений, и как весьма распространённое наказание.
Плавания парусных кораблей были долгими, а психологическую совместимость экипажа перед ними никто не проверял. При этом когда судно проводит многие месяцы посреди океана, отсутствие психологической совместимости может привести к катастрофе. Поэтому капитаны, которые, как тогда говорилось, были на корабле «вторыми после Бога», принимали порой жёсткие решения», — рассказал в интервью RT председатель Московского клуба истории флота Константин Стрельбицкий.
Все эти пятьдесят тюков, весом по сотне с лишком фунтов каждый, лежали у меня просушенные, совсем готовые к приходу судов из Лиссабона. Итак, дело мое разрасталось; но по мере того, как я богател, голова моя наполнялась планами и проектами, совершенно несбыточными при тех средствах, какими я располагал: короче, это были того рода проекты, которые нередко разоряют самых лучших дельцов. Но мне была уготовлена иная участь: мне по прежнему суждено было самому быть виновником всех моих несчастий. И точно для того, чтобы усугубить мою вину и подбавить горечи в размышления над моей участью, размышления, на которые в моем печальном будущем мне было отпущено слишком много досуга, все мои неудачи вызывались исключительно моей страстью к скитаниям, которой я предавался с безрассудным упорством, тогда как передо мной открывалась светлая перспектива полезной и счастливой жизни, стоило мне только продолжать начатое, воспользоваться теми житейскими благами, которые так щедро расточало мне Провидение, и исполнять свой долг. Как уже было со мною однажды, когда я убежал из родительского дома, так и теперь я не мог удовлетвориться настоящим.
Я отказался от надежды достигнуть благосостояния, быть может, богатства, работая на своей плантации, — все оттого, что меня обуревало желание обогатиться скорее, чем допускали обстоятельства. Таким образом, я вверг себя в глубочайшую пучину бедствий, в какую, вероятно, не попадал еще ни один человек и из которой едва ли можно выйти живым и здоровым. Перехожу теперь к подробностям этой части моих похождений. Прожив в Бразилии почти четыре года и значительно увеличивши свое благосостояние, я, само собою разумеется, не только изучил местный язык, но и завязал большие знакомства с моими соседями-плантаторами, а равно и с купцами из Сан-Сальвадора, ближайшего к нам портового города. Встречаясь с ними, я часто рассказывал им о двух моих поездках к берегам Гвинеи, о том, как ведется торговля с тамошними неграми и как легко там за безделицу — за какие-нибудь бусы, ножи, ножницы, топоры, стекляшки и тому подобные мелочи — приобрести не только золотого песку и слоновую кость, но даже в большом количестве негров-невольников для работы в Бразилии. Мои рассказы они слушали очень внимательно, в особенности, когда речь заходила о покупке негров. В то время, надо заметить, торговля невольниками была весьма ограничена, и для нее требовалось так называемое assiento, то есть разрешение от испанского или португальского короля; поэтому негры-невольники были редки и чрезвычайно дороги. Как-то раз нас собралась большая компания: я и несколько человек моих знакомых плантаторов и купцов, и мы оживленно беседовали на эту тему.
На следующее утро трое из моих собеседников явились ко мне и объявили, что, пораздумав хорошенько над тем, что я им рассказал накануне, они пришли ко мне с секретным предложением. Затем, взяв с меня слово, что все, что я от них услышу, останется между нами, они сказали мне, что у всех у них есть, как и у меня, плантации, и что ни в чем они так не нуждаются, как в рабочих руках. Поэтому они хотят снарядить корабль в Гвинею за неграми. Но так как торговля невольниками обставлена затруднениями и им невозможно будет открыто продавать негров по возвращении в Бразилию, то они думают ограничиться одним рейсом, привезти негров тайно, а затем поделить их между собой для своих плантаций. Вопрос был в том, соглашусь ли я поступить к ним на судно в качестве судового приказчика, то есть взять на себя закупку негров в Гвинее. Они предложили мне одинаковое с другими количество негров, при чем мне не нужно было вкладывать в это предприятие ни гроша. Нельзя отрицать заманчивости этого предложения, если бы оно было сделано человеку, не имеющему собственной плантации, за которой нужен был присмотр, в которую вложен значительный капитал и которая со временем обещала приносить большой доход. Но для меня, владельца такой плантации, которому следовало только еще года три-четыре продолжать начатое, вытребовав из Англии остальную часть своих денег — вместе с этим маленьким добавочным капиталом мое состояние достигло бы трех, четырех тысяч фунтов стерлингов и продолжало бы возрастать — для меня помышлять о подобном путешествия было величайшим безрассудством.
Но мне на роду было написано стать виновником собственной гибели. Как прежде я был не в силах побороть своих бродяжнических наклонностей, и добрые советы отца пропали втуне, так и теперь я не мог устоять против сделанного мне предложения. Словом, я отвечал плантаторам, что с радостью поеду в Гвинею, если в мое отсутствие они возьмут на себя присмотр за моим имуществом и распорядятся им по моим указаниям в случае, если я не вернусь. Они торжественно обещали мне это, скрепив наш договор письменным обязательством; я же, с своей стороны, сделал формальное завещание на случай моей смерти: свою плантацию и движимое имущество я отказывал португальскому капитану, который спас мне жизнь, но с оговоркой, чтобы он взял себе только половину моей движимости, а остальное отослал в Англию. Словом, я принял все меры для сохранения моей движимости и поддержания порядка на моей плантации. Прояви я хоть малую часть столь мудрой предусмотрительности в вопросе о собственной выгоде, составь я столь же ясное суждение о том, что я должен и чего не должен делать, я, наверное, никогда бы не бросил столь удачно начатого и многообещающего предприятия, не пренебрег бы столь благоприятными видами на успех и не пустился бы в море, с которым неразлучны опасности и риск, не говоря уже о том, что у меня были особые причины ожидать от предстоящего путешествия всяких бед. Но меня торопили, и я скорее слепо повиновался внушениям моей фантазии, чем голосу рассудка. Итак, корабль был снаряжен, нагружен подходящим товаром, и все устроено по взаимному соглашению участников экспедиции.
В недобрый час, 1-го сентября 1659 года, я взошел на корабль. Это был тот самый день, в который восемь лет тому назад я убежал от отца и матери в Гулль, — тот день, когда я восстал против родительской власти и так глупо распорядился своею судьбой. Наше судно было вместимостью около ста двадцати тонн: на нем было шесть пушек и четырнадцать человек экипажа, не считая капитана, юнги и меня. Тяжелого груза у нас не было, и весь он состоял из разных мелких вещиц, какие обыкновенно употребляются для меновой торговли с неграми: из ножниц, ножей, топоров, зеркалец, стекляшек, раковин, бус и тому подобной дешевки. Как уже сказано, я сел на корабль 1-го сентября, и в тот же день мы снялись с якоря. Сначала мы направились к северу вдоль берегов Бразилии, рассчитывая свернуть к африканскому материку, когда дойдем до десятого или двенадцатого градуса северной широты, таков в те времена был обыкновенный курс судов. Все время, покуда мы держались наших берегов, до самого мыса Св. Августина, стояла прекрасная погода, было только чересчур жарко.
От мыса Св. Августина мы повернули в открытое море и вскоре потеряли из виду землю. Мы держали курс приблизительно на остров Фернандо де Норонха, то есть на северо-восток. Остров Фернандо остался у нас по правой руке. Это был настоящий ураган. Он начался с юго-востока, потом пошел в обратную сторону и, наконец, задул с севеpo-востока с такою ужасающей силой, что в течение двенадцати дней мы могли только носиться по ветру и, отдавшись на волю судьбы плыть, куда нас гнала ярость стихий. Нечего и говорить, что все эти двенадцать дней я ежечасно ожидал смерти, да и никто на корабле не чая остаться в живых. Но наши беды не ограничились страхом бури: один из наших матросов умер от тропической лихорадки, а двоих — матроса и юнгу — омыло с палубы.
На двенадцатый день шторм стал стихать, и капитан произвел по возможности точное вычисление. Оказалось, что мы находимся приблизительно под одиннадцатым градусом северной широты, но что нас отнесло на двадцать два градуса к западу от мыса Св. Мы были теперь недалеко от берегов Гвианы или северной части Бразилии, за рекой Амазонкой, и ближе к реке Ориноко, более известной в тех краях под именем Великой Реки. Капитан спросил моего совета, куда нам взять курс. В виду того, что судно дало течь и едва ли годилось для дальнего плавания, он полагал, что лучше всего повернуть к берегам Бразилии. Но я решительно восстал против этого. В конце концов, рассмотрев карты берегов Америки, мы пришли к заключению, что до самых Караибских островов не встретим ни одной населенной страны, где можно было бы найти помощь. Поэтому мы решили держать курс на Барбадос, до которого, по нашим расчетам, можно было добраться в две недели, так как нам пришлось бы немного уклониться от прямого пути, чтоб не попасть в течение Мексиканского залива.
О том же, чтобы идти к берегам Африки, не могло быть и речи: наше судно нуждалось в починке, а экипаж — в пополнении. В виду вышеизложенного, мы изменили курс и стали держать на запад-северо-запад. Мы рассчитывали дойти до какого-нибудь из островов, принадлежащих Англии, и получить там помощь. Но судьба судила иначе. Так же стремительно, как и в первый раз, мы понеслись на запад и очутились далеко от торговых путей, так что, если бы даже мы не погибли от ярости волн, у нас все равно почти не было надежды вернуться на родину, и мы, вероятнее всего, были бы съедены дикарями. Однажды ранним утром, когда мы бедствовали таким образом — ветер все еще не сдавал — один из матросов крикнул: «Земля! В тот же миг от внезапной остановки вода хлынула на палубу с такой силой, что мы уже считали себя погибшими: стремглав бросились мы вниз в закрытые помещения, где и укрылись от брызг и пены. Тому, кто не бывал в подобном положении, трудно дать представление, до какого отчаяния мы дошли.
Мы не знали, где мы находимся, к какой земле нас прибило, остров это или материк, обитаемая земля или нет. А так как буря продолжала бушевать, хоть и с меньшей силой, мы не надеялись даже, что наше судно продержится несколько минут, не разбившись в щепки; разве только каким-нибудь чудом ветер вдруг переменится. Словом, мы сидели, глядя друг на друга и ежеминутно ожидая смерти, и каждый готовился к переходу в иной мир, ибо в здешнем мире нам уже нечего было делать. Единственным нашим утешением было то, что, вопреки всем ожиданиям, судно было все еще цело, и капитан оказал, что ветер начинает стихать. Но хотя нам показалось, что ветер немного стих, все же корабль так основательно сел на мель, что нечего было и думать сдвинуть его с места, и в этом отчаянном положении нам оставалось только позаботиться о спасении нашей жизни какой угодно ценой. У нас было две шлюпки; одна висела за кормой, но во время шторма ее разбило о руль, а потом сорвало и потопило или унесло в море. На нее нам нечего было рассчитывать. Оставалась другая шлюпка, но как спустить ее на воду?
А между тем нельзя было мешкать: корабль мог каждую минуту расколоться надвое; некоторые даже говорили, что он уже дал трещину. В этот критический момент помощник капитана подошел к шлюпке и с помощью остальных людей экипажа перебросил ее через борт; мы все, одиннадцать человек, вошли в шлюпку, отчалили и, поручив себя милосердию Божию, отдались на волю бушующих волн; хотя шторм значительно поулегся, все-таки на берег набегали страшные валы, и море могло быть по справедливости названо den vild Zee дикое море , — как выражаются голландцы. Наше положение было поистине плачевно: мы ясно видели, что шлюпка не выдержит такого волнения и что мы неизбежно потонем. Идти на парусе мы не могли: у нас его не было, да и все равно он был бы нам бесполезен. Мы гребли к берегу с камнем на сердце, как люди, идущие на казнь: мы все отлично знали, что как только шлюпка подойдет ближе к земле, ее разнесет прибоем на тысячу кусков. И, подгоняемые ветром и течением, предавши душу свою милосердию Божию, мы налегли на весла, собственноручно приближая момент нашей гибели. Какой был перед нами берег — скалистый или песчаный, крутой или отлогий, — мы не знали. Единственной для нас надеждой на спасение была слабая возможность попасть в какую-нибудь бухточку или залив, или в устье реки, где волнение было слабее и где мы могли бы укрыться под берегом с наветренной стороны.
Но впереди не было видно ничего похожего на залив, и чем ближе подходили мы к берегу, тем страшнее казалась земля, — страшнее самого моря. Когда мы отошли или, вернее, нас отнесло, по моему расчету, мили на четыре от того места, где застрял наш корабль, вдруг огромный вал, величиной с гору, набежал с кормы на нашу шлюпку, как бы собираясь похоронить нас в морской пучине. В один миг опрокинул он нашу шлюпку. Мы не успели крикнуть: «боже! Ничем не выразить смятения, овладевшего мною, когда я погрузился в воду. Я очень хорошо плаваю, но я не мог сразу вынырнуть на поверхность и чуть не задохся. Лишь когда подхватившая меня волна, пронеся меня изрядное расстояние по направлению к берегу, разбилась и отхлынула назад, оставив меня почти на суше полумертвым от воды, которой я нахлебался, я перевел немного дух и опомнился. У меня хватило настолько самообладания, что, увидев себя ближе к земле, чем я ожидал, я поднялся на ноги и опрометью пустился бежать в надежде достичь земли прежде, чем нахлынет и подхватит меня другая волна, но скоро увидел, что мне от нее не уйти; море шло горой и догоняло, как разъяренный враг, бороться с которым у меня не было ни силы, ни средств.
Мне оставалось только, задержав дыхание, вынырнуть на гребень волны и плыть к берегу, насколько хватит сил. Главной моей заботой было справиться по возможности с новой волной так, чтобы, поднеся меня еще ближе к берегу, она не увлекла меня за собой в своем обратном движении к морю. Набежавшая волна похоронила меня футов на двадцать, на тридцать под водой. Я чувствовал, как меня подхватило и с неимоверной силой и быстротой долго несло к берегу. Я задержал дыхание и поплыл по течению, изо всех сил помогая ему. Я уже почти задыхался, как вдруг почувствовал, что поднимаюсь кверху; вскоре, к великому моему облегчению, мои руки и голова оказались над водой, и хотя я мог продержаться на поверхности не больше двух секунд, однако успел перевести дух, и это придало мне силы и мужества. Меня снова захлестнуло, но на этот раз я пробыл под водой не так долго. Когда волна разбилась и пошла назад, я не дал ей увлечь себя обратно и скоро почувствовал под ногами дно.
Я простоял несколько секунд, чтобы отдышаться, и, собрав остаток сил, снова опрометью пустился бежать к берегу. Но и теперь я еще не ушел от ярости моря: еще два раза оно меня изгоняло, два раза меня подхватывало волной и несло все дальше и дальше, так как в этом месте берег был очень отлогий. Последний вал едва не оказался для меня роковым: подхватив меня, он вынес или, вернее, бросил меня на скалу с такой силой, что я лишился чувств и оказался совершенно беспомощным: удар в бок и в грудь совсем отшиб у меня дыхание, и если б море снова подхватило меня, я бы неминуемо захлебнулся. Но я пришел в себя как раз во время: увидев, что сейчас меня опять накроет волной, я крепко уцепился за выступ моей скалы и, задержав дыхание, решил переждать, пока волна не схлынет. Так как ближе к земле волны были уже не столь высоки, то я продержался до ее ухода. Затем я снова пустился бежать, и очутился настолько близко к берегу, что следующая волна хоть и перекатилась через меня, но уже не могла поглотить меня и унести обратно в море. Пробежав еще немного, я, к великой моей радости, почувствовал себя на суше, вскарабкался на прибрежные скалы и опустился на траву. Здесь я был в безопасности: море не могло достать до меня.
Очутившись на земле целым и невредимым, я поднял взор к небу, возблагодарил Бога за спасение моей жизни, на которое всего лишь несколько минут тому назад у меня почти не было надежды. Я думаю, что нет таких слов, которыми можно было бы изобразить с достаточной яркостью восторг души человеческой, восставшей, так сказать, из гроба, и я ничуть не удивляюсь тому, что, когда преступнику, уже с петлей на шее, в тот самый миг, как его должны вздернуть на виселицу, объявляют помилование, — я не удивляюсь, повторяю, что при этом всегда присутствует и врач, чтобы пустить ему кровь, иначе неожиданная радость может слишком сильно потрясти помилованного и остановить биение его сердца. Внезапная радость, как и скорбь, ума лишает. Я ходил по берегу, воздевал руки к небу и делал тысячи других жестов и движений, которых теперь не могу уже описать. Все мое существо было, если можно так выразиться, поглощено мыслями о моем спасении. Я думал о своих товарищах, которые все утонули, и о том, что кроме меня не спаслась ни одна душа; по крайней мере, никого из них я больше не видел; от них и следов не осталось, кроме трех шляп, одной фуражки да двух непарных башмаков, выброшенных морем. Взглянув в ту сторону, где стоял на мели наш корабль, я едва мог рассмотреть его за высоким прибоем, — так он был далеко, и я сказал себе: «боже! Мое радостное настроение разом упало: я понял, что хотя я и спасен, но не избавлен от дальнейших ужасов и бед.
На мне не оставалось сухой нитки, переодеться было не во что; мне нечего было есть, у меня не было даже воды, чтобы подкрепить свои силы, а в будущем мне предстояло или умереть голодной смертью, или быть растерзанным хищными зверями. Но что всего ужаснее — у меня не было оружия, так что я не мог ни охотиться за дичью для своего пропитания, ни обороняться от хищников, которым вздумалось бы напасть на меня. У меня, вообще, не было ничего, кроме ножа, трубки да коробочки с табаком. Это было все мое достояние. И, раздумавшись, я пришел в такое отчаяние, что долго, как сумасшедший, бегал по берегу. Когда настала ночь, я с замирающим сердцем спрашивал себя, что меня ожидает, если здесь водятся хищные звери: ведь они всегда выходят на добычу по ночам. Единственно, что я мог тогда придумать, это — взобраться на росшее поблизости толстое, ветвистое дерево, похожее на ель, но с колючками, и просидеть на нем всю ночь, а когда придет утро, решить, какою смертью лучше умереть, ибо я не видел возможности жить в этом месте. Я прошел с четверть мили в глубь страны посмотреть, не найду ли я пресной воды, и, к великой моей радости, нашел ручеек.
Напившись и положив в рот немного табаку, чтобы заглушить голод, я воротился к дереву, взобрался на него и постарался устроиться таким образом, чтобы не свалиться в случае, если засну. Затем я вырезал для самозащиты коротенький сук, вроде дубинки, уселся на своем седалище поплотнее и от крайнего утомления крепко уснул. Я спал так сладко, как, я думаю, немногим спалось бы на моем месте, и никогда не пробуждался от сна таким свежим и бодрым. Когда я проснулся, было совсем светло: погода прояснилась, ветер утих, и море больше не бушевало, не вздымалось. Но меня крайне поразило то, что корабль очутился на другом месте, почти у самой той скалы, о которую меня так сильно ударило волной: должно быть за ночь его приподняло с мели приливом и пригнало сюда. Теперь он стоял не дальше мили от того места, где я провел ночь, и так как держался он почти прямо, то я решил побывать на нем, чтобы запастись едой и другими необходимыми вещами. Покинув свое убежище и спустившись с дерева, я еще раз осмотрелся кругом, и первое, что я увидел, была наша шлюпка, лежавшая милях в двух вправо, на берегу, куда ее, очевидно, выбросило море. Я пошел было в том направлении, думая дойти до нее, но оказалось, что в берег глубоко врезывался заливчик шириною с пол-мили и преграждал путь.
Тогда я повернул назад, ибо мне было важней попасть поскорей на корабль, где я надеялся найти что-нибудь для поддержания своего существования. После полудня волнение на море совсем улеглось, и отлив был так низок, что мне удалось подойти к кораблю по суху на четверть мили. Тут я снова почувствовал приступ глубокого горя, ибо мне стало ясно, что если б мы остались на корабле, то все были бы живы: переждав шторм, мы бы благополучно перебрались на берег, и я не был бы, как теперь, несчастным существом, совершенно лишенным человеческого общества. При этой мысли слезы выступили у меня на глазах, но слезами горю не помочь, и я решил добраться все-таки до корабля. Раздевшись так как день был нестерпимо жаркий , я вошел в воду. Но когда я подплыл к кораблю, возникло новое затруднение: — как на него взобраться? Он стоял на мелком месте, весь выступал из воды, и уцепиться было не за что. Два раза я оплыл кругом него и во второй раз заметил веревку удивляюсь, как она сразу не бросилась мне в глаза.
Она свешивалась так низко над водой, что мне, хоть и с большим трудом, удалось поймать ее конец и взобраться по ней на бак корабля. Судно дало течь, и я нашел в трюме много воды; однако, оно так увязло килем в песчаной или, скорее, илистой отмели, что корма была приподнята, а нос почти касался воды. Таким образом, вся кормовая часть оставалась свободной от воды, и все, что там было сложено, не подмокло. Я сразу обнаружил это, так как, разумеется, мне прежде всего хотелось узнать, что из вещей было попорчено и что уцелело. Оказалось, во первых, что весь запас провизии был совершенно сух, а так как меня мучил голод, то я отправился в кладовую, набил карманы сухарями и ел их на ходу, чтобы не терять времени. В кают-компании я нашел бутылку рому и отхлебнул из нее несколько хороших глотков, ибо очень нуждался в подкреплении сил для предстоящей работы. Прежде всего мне нужна была лодка, чтобы перевезти на берег те вещи, которые, по моим соображениям, могли мне понадобиться. Однако, бесполезно было сидеть, сложа руки, и мечтать о том, чего нельзя было получить.
Нужда изощряет изобретательность, и я живо принялся за дело. На корабле были запасные мачты, стеньги и реи. Из них я решил построить плот. Выбрав несколько бревен полегче, я перекинул их за борт, привязав предварительно каждое веревкой, чтобы их не унесло. Затем я спустился с корабля, притянул к себе четыре бревна, крепко связал их между собою по обоим концам, скрепив еще сверху двумя или тремя коротенькими досками, положенными накрест. Мой плот отлично выдерживал тяжесть моего тела, но для большого груза был слишком легок. Тогда я снова принялся за дело и с помощью пилы нашего корабельного плотника распилил запасную мачту на три куска, которые и приладил к своему плоту. Эта работа стоила мне неимоверных усилий, но желание запастись по возможности всем необходимым для жизни поддерживало меня, и я сделал то, на что, при других обстоятельствах, у меня не хватило бы сил.
Теперь мой плот был достаточно крепок и мог выдержать порядочную тяжесть. Первым моим делом было нагрузить его и уберечь мой груз от морского прибоя. Над этим я раздумывал недолго. Прежде всего я положил на плот все доски, какие нашлись на корабле: на эти доски я спустил три сундука, принадлежащих нашим матросам, предварительно взломав в них замки и опорожнив их. Затем, прикинув в уме, что из вещей могло мне понадобиться больше всего, я отобрал эти вещи и наполнил ими все три сундука. В один я сложил съестные припасы: рис, сухари, три круга голландского сыру, пять больших кусков вяленой козлятины служившей нам главной мясной пищей и остатки зерна, которое мы везли для бывшей на судне птицы и часть которого осталась, так как птиц мы уже давно съели. Это был ячмень, перемешанный с пшеницей; к великому моему разочарованию, он оказался попорченным крысами. Я нашел также несколько ящиков вин и пять или шесть галлонов арака или рисовой водки, принадлежавших нашему шкиперу.
Все эти ящики я поставил прямо на плот, так как в сундуках они бы не поместились, да и надобности не было их прятать. Между тем, пока я был занят нагрузкой, начался прилив, и к великому моему огорчению я увидел, что мой камзол, рубашку и жилетку, оставленные мною на берегу, унесло в море. Таким образом, у меня остались из платья только чулки да штаны полотняные и коротенькие, до колен , которых я не снимал. Это заставило меня подумать о том, чтобы запастись одеждой. На корабле было довольно всякого платья, но я взял пока только то, что было необходимо в данную минуту: меня гораздо больше соблазняло многое другое и прежде всего рабочие инструменты. После долгих поисков я нашел ящик нашего плотника, и это была для меня поистине драгоценная находка, которой я не отдал бы в то время за целый корабль с золотом. Я поставил на плот этот ящик, как он был, даже не заглянув в него, так как мне было приблизительно известно, какие в нем инструменты. Теперь мне осталось запастись оружием и зарядами.
В кают-компании я нашел два прекрасных охотничьих ружья и два пистолета, которые и переправил на плот вместе с пороховницей, небольшим мешком с дробью и двумя старыми заржавленными саблями. Я знал, что у нас было три бочонка пороху, но не знал, где их хранил наш канонир.
В течение всего этого времени я упорно оставался глух ко всем предложениям пристроиться к какому-нибудь делу и часто укорял отца и мать за их решительное предубеждение против того рода жизни, к которому меня влекли мои природные наклонности. Но как-то раз, во время пребывания моего в Гулле, куда я заехал случайно, на этот раз без всякой мысли о побеге, один мой приятель, отправлявшийся в Лондон на корабле своего отца, стал уговаривать меня уехать с ним, пуская в ход обычную у моряков приманку, а именно, что мне ничего не будет стоить проезд.
И вот, не спросившись ни у отца, ни у матери, даже не уведомив их ни одним словом, а предоставив им узнать об этом как придется, — не испросив ни родительского, ни Божьего благословения, не приняв в расчет ни обстоятельств данной минуты, ни последствий, в недобрый — видит Бог! Никогда, я думаю, злоключения молодых искателей приключений не начинались так рано и не продолжались так долго, как мои. Не успел наш корабль выйти из устья Гумбера, как подул ветер, и началось страшное волнение. До тех пор я никогда не бывал в море и не могу выразить, до чего мне стало плохо и как была потрясена моя душа.
Только теперь я серьезно задумался над тем, что я натворил и как справедливо постигла меня небесная кара за то, что я так бессовестно покинул отчий дом и нарушил сыновний долг. Все добрые советы моих родителей, слезы отца, мольбы матери воскресли в моей памяти, и совесть, которая в то время еще не успела у меня окончательно очерстветь, сурово упрекала меня за пренебрежение к родительским увещаниям и за нарушение моих обязанностей к Богу и отцу. Между тем ветер крепчал, и по морю ходили высокие волны, хотя эта буря не имела и подобия того, что я много раз видел потом, ни даже того, что мне пришлось увидеть спустя несколько дней. Но и этого было довольно, чтобы ошеломить такого новичка в морском деле, ничего в нем не смыслившего, каким я был тогда.
С каждой новой накатывавшейся на нас волной я ожидал, что она нас поглотит, и всякий раз, когда корабль падал вниз, как мне казалось, в пучину или хлябь морскую, я был уверен, что он уже не поднимется кверху. И в этой муке душевной я твердо решался и неоднократно клялся, что, если Господу будет угодно пощадить на этот раз мою жизнь, если нога моя снова ступит на твердую землю, я сейчас же ворочусь домой к отцу и никогда, покуда жив, не сяду больше на корабль; я клялся послушаться отцовского совета и никогда более не подвергать себя таким невзгодам, какие тогда переживал. Теперь только я понял всю верность рассуждений отца насчет золотой середины; для меня ясно стало, как мирно и приятно прожил он свою жизнь, никогда не подвергаясь бурям на море и не страдая от передряг на берегу, и я решил вернуться в родительский дом с покаянием, как истый блудный сын. Этих трезвых и благоразумных мыслей хватило у меня на все время, покуда продолжалась буря, и даже еще на некоторое время; но на другое утро ветер стал стихать, волнение поулеглось, и я начал понемногу осваиваться с морем.
Как бы то ни было, весь этот день я был настроен очень серьезно впрочем, я еще не совсем оправился от морской болезни ; но к концу дня погода прояснилась, ветер прекратился, и наступил тихий, очаровательный вечер; солнце зашло без туч и такое же ясное встало на другой день, и гладь морская при полном или почти полном безветрии, вся облитая сиянием солнца, представляла восхитительную картину, какой я никогда еще не видывал. Ночью я отлично выспался, и от моей морской болезни не осталось и следа. Я был очень весел и с удивлением смотрел на море, которое еще вчера бушевало и грохотало и могло в такое короткое время затихнуть и принять столь привлекательный вид. И тут-то, словно для того, чтобы разрушить мои благие намерения, ко мне подошел мой приятель, сманивший меня ехать с ним, и, хлопнув меня по плечу, сказал: «Ну что, Боб, как ты себя чувствуешь после вчерашнего?
Пари держу, что ты испугался, — признайся: ведь испугался вчера, когда задул ветерок? Хорош ветерок! Я и представить себе не мог такой ужасной бури! Ах ты чудак!
Так, по твоему, это буря? Что ты! Дай нам хорошее судно да побольше простору, гак мы такого шквалика и не заметим. Ну, да ты еще неопытный моряк, Боб.
Пойдем ка лучше сварим себе пуншу и забудем обо всем. Взгляни, какой чудесный нынче день! Словом, как только поверхность моря разгладилась, как только после бури восстановилась тишина, а вместе с бурей улеглись мои взбудораженные чувства, и страх быть поглощенным волнами прошел, так мысли мои потекли по старому руслу, и все мои клятвы, все обещания, которые я давал себе в минуты бедствия, были позабыты. Правда, на меня находило порой просветление, серьезные мысли еще пытались, так сказать, воротиться, но я гнал их прочь, боролся с ними, словно с приступами болезни, и при помощи пьянства и веселой компании скоро восторжествовал над этими припадками, как я их называл; в какие-нибудь пять-шесть дней я одержал такую полную победу над своей совестью, какой только может пожелать себе юнец, решившийся не обращать на нее внимания.
Но мне предстояло еще одно испытание: Провидение, как всегда в таких случаях, хотело отнять у меня последнее оправдание; в самом деле, если на этот раз я не понял, что был спасен им, то следующее испытание было такого рода, что тут уж и самый последний, самый отпетый негодяй из нашего экипажа не мог бы не признать как опасности, так и чудесного избавления от нее. На шестой день по выходе в море мы пришли на ярмутский рейд. Ветер после шторма был все время противный и слабый, так что мы подвигались тихо. В Ярмуте мы были вынуждены бросить якорь и простояли при противном, а именно юго-западном, ветре семь или восемь дней.
В течение этого времени на рейд пришло из Ньюкастля очень много судов. Ярмутский рейд служит обычным местом стоянки для судов, которые дожидаются здесь попутного ветра, чтобы войти в Темзу. Мы, впрочем, не простояли бы так долго и вошли бы в реку с приливом, если бы ветер не был так свеж, а дней через пять не задул еще сильнее. Однако, ярмутский рейд считается такой же хорошей стоянкой, как и гавань, а якоря и якорные канаты были у нас крепкие; поэтому наши люди нисколько не тревожились, не ожидая опасности, и делили свой досуг между отдыхом и развлечениями, по обычаю моряков.
Но на восьмой день утром ветер еще посвежел, и понадобились все рабочие руки, чтоб убрать стеньги и плотно закрепить все, что нужно, чтобы судно могло безопасно держаться на рейде. К полудню развело большое волнение; корабль стало сильно раскачивать; он несколько раз черпнул бортом, и раза два нам показалось, что нас сорвало с якоря. Тогда капитан скомандовал отдать шварт. Таким образом мы держались на двух якорях против ветра, вытравив канаты до конца.
Тем временем разыгрался жесточайший шторм. Растерянность и ужас читались теперь даже на лицах матросов. Я несколько раз слышал, как сам капитан, проходя мимо меня из своей каюты, бормотал вполголоса: «Господи, смилуйся над нами, иначе все мы погибли, всем нам пришел конец», что не мешало ему, однако, зорко наблюдать за работами по спасению корабля. Первые минуты переполоха оглушили меня: я неподвижно лежал в своей каюте под лестницей, и даже не знаю хорошенько, что я чувствовал.
Мне было трудно вернуться к прежнему покаянному настроению после того, как я так явно пренебрег им и так решительно разделался с ним: мне казалось, что ужасы смерти раз навсегда миновали и что эта буря окончится ничем, как и первая. Но когда сам капитан, проходя мимо, как я только что сказал, заявил, что мы все погибнем, я страшно испугался. Я вышел из каюты на палубу: никогда в жизни не приходилось мне видеть такой зловещей картины: по морю ходили валы вышиной с гору, и каждые три, четыре минуты на нас опрокидывалась такая гора. Когда, собравшись с духом, я оглянулся, кругом царил ужас и бедствие.
Два тяжело нагруженные судна, стоявшие на якоре неподалеку от нас, чтоб облегчить себя, обрубили все мачты. Кто-то из наших матросов крикнул, что корабль, стоявший в полумиле от нас впереди, пошел ко дну. Еще два судна сорвало с якорей и унесло в открытое море на произвол судьбы, ибо ни на том, ни на другом не оставалось ни одной мачты. Мелкие суда держались лучшие других и не так страдали на море; но два-три из них тоже унесло в море, и они промчались борт о борт мимо нас, убрав все паруса, кроме одного кормового кливера.
Вечером штурман и боцман приступили к капитану с просьбой позволить им срубить фок-мачту. Капитану очень этого не хотелось, но боцман стал доказывать ему, что, если фок-мачту оставить, судно затонет, и он согласился, а когда снесли фок-мачту, грот-мачта начала так качаться и так сильно раскачивать судно, что пришлось снести и ее и таким образом очистить палубу. Можете судить, что должен был испытывать все это время я — совсем новичок в морском деле, незадолго перед тем так испугавшийся небольшого волнения. Но если после стольких лет память меня не обманывает, не смерть была мне страшна тогда: во сто крат сильнее ужасала меня мысль о том, что я изменил своему решению принести повинную отцу и вернулся к своим первоначальным проклятым химерам, и мысли эти в соединении с боязнью бури приводили меня в состояние, которого не передать никакими словами.
Но самое худшее было еще впереди. Буря продолжала свирепствовать с такой силой, что, по признанию самих моряков, им никогда не случалось видеть подобной. Судно у нас было крепкое, но от большого количества груза глубоко сидело в воде, и его так качало, что на палубе поминутно слышалось: «Захлестнет, кренит». В некотором отношении для меня было большим преимуществом, что я не вполне понимал значение этих слов, пока не спросил об этом.
Однако, буря бушевала все с большей яростью, и я увидел — а это не часто увидишь — как капитан, боцман и еще несколько человек, у которых чувства, вероятно, не так притупились, как у остальных, молились, ежеминутно ожидая, что корабль пойдет ко дну. В довершение ужаса вдруг среди ночи один из людей, спустившись в трюм поглядеть, все ли там в порядке, закричал, что судно дало течь, другой посланный донес, что вода поднялась уже на четыре фута. Тогда раздалась команда; «Всем к помпе! Но матросы растолкали меня, говоря, что если до сих пор я был бесполезен, то теперь могу работать, как и всякий другой.
Тогда я встал, подошел к помпе и усердно принялся качать. В это время несколько мелких грузовых судов, будучи не в состоянии выстоять против ветра, снялись с якоря и вышли в море. Заметив их, когда они проходили мимо, капитан приказал выпалить из пушки, чтобы дать знать о нашем бедственном положении. Не понимая значения этого выстрела, я вообразил, что судно наше разбилось или вообще случилось что-нибудь ужасное, словом, я так испугался, что упал в обморок.
Но так как каждому было в пору заботиться лишь о спасении собственной жизни, то на меня не обратили внимания и не поинтересовались узнать, что приключилось со мной. Другой матрос стал к помпе на мое место, оттолкнув меня ногой и оставив лежать, в полной уверенности, что я упал замертво; прошло немало времени, пока я очнулся. Мы продолжали работать, но вода поднималась в трюме все выше. Было очевидно, что корабль затонет, и хотя буря начинала понемногу стихать, однако не было надежды, что он сможет продержаться на воде, покуда мы войдем в гавань, и капитан продолжал палить из пушек, взывая о помощи.
Наконец, одно мелкое судно, стоявшее впереди нас, рискнуло спустить шлюпку, чтобы подать нам помощь. С большой опасностью шлюпка приблизилась к нам, но ни мы не могли подойти к ней, ни шлюпка не могла причалить к нашему кораблю, хотя люди гребли изо всех сил, рискуя своей жизнью ради спасения нашей. Наши матросы бросили им канат с буйком, вытравив его на большую длину. После долгих напрасных усилий тем удалось поймать конец каната; мы притянули их под корму и все до одного спустились к ним в шлюпку.
Нечего было и думать добраться в ней до их судна; поэтому с общего согласия было решено грести по ветру, стараясь только держать по возможности к берегу. Наш капитан пообещал чужим матросам, что, если лодка их разобьется о берег, он заплатит за нее их хозяину. Таким образом, частью на веслах, частью подгоняемые ветром, мы направились к северу в сторону Винтертон-Несса, постепенно заворачивая к земле. Не прошло и четверти часа с той минуты, когда мы отчалили от корабля, как он стал погружаться на наших глазах.
И тут-то впервые я понял, что значит «захлестнет» Должен однако, сознаться, что я почти не имел силы взглянуть на корабль, услышав крики матросов, что он тонет, ибо с момента, когда я сошел или, лучше оказать, когда меня сняли в лодку, во мне словно все умерло частью от страха, частью от мыслей о еще предстоящих мне злоключениях. Покуда люди усиленно работали веслами, чтобы направить лодку к берегу, мы могли видеть ибо всякий раз, как лодку подбрасывало волной, нам виден был берег — мы могли видеть, что там собралась большая толпа: все суетились и бегали, готовясь подать нам помощь, когда мы подойдем ближе. Но мы подвигались очень медленно и добрались до земли, только пройдя Винтертонский маяк, где между Винтертоном и Кромером береговая линия загибается к западу и где поэтому ее выступы немного умеряли силу ветра. Здесь мы пристали и, с великим трудом, но все-таки благополучно выбравшись на сушу, пошли пешком в Ярмут.
В Ярмуте, благодаря постигшему нас бедствию, к нам отнеслись весьма участливо: город отвел нам хорошие помещения, а частные лица — купцы и судохозяева — снабдили нас деньгами в достаточном количестве, чтобы доехать до Лондона или до Гулля, как мы захотим. О, почему мне не пришло тогда в голову вернуться в Гулль в родительский дом! Как бы я был счастлив! Наверно, отец мой, как в Евангельской притче, заколол бы для меня откормленного теленка, ибо он узнал о моем спасении лишь через много времени после того, как до него дошла весть, что судно, на котором я вышел из Гулля, погибло на ярмутском рейде.
Но моя злая судьба толкала меня все на тот же гибельный путь с упорством, которому невозможно было противиться; и хотя в моей душе, неоднократно раздавался трезвый голос рассудка, звавший меня вернуться домой, но у меня не хватило для этого сил. Не знаю, как это назвать, и потому не буду настаивать, что нас побуждает быть орудиями собственной своей гибели, даже когда мы видим ее перед собой и идем к ней с открытыми глазами, тайное веление всесильного рока; но несомненно, что только моя злосчастная судьба, которой я был не в силах избежать, заставила меня пойти наперекор трезвым доводам и внушениям лучшей части моего существа и пренебречь двумя столь наглядными уроками, которые я получил при первой же попытке вступить на новый путь. Сын нашего судохозяина, мой приятель, помогший мне укрепиться в моем пагубном решении, присмирел теперь больше меня: в первый раз» как он заговорил со мной в Ярмуте что случилось только через два или три дня, так как нам отвели разные помещения , я заметил, что тон его изменился. Весьма сумрачно настроенный он спросил меня, покачивая головой, как я себя чувствую.
Объяснив своему отцу, кто я такой, он рассказал, что я предпринял эту поездку в виде опыта, в будущем же намереваюсь объездить весь свет. Тогда его отец, обратившись ко мне, сказал серьезным и озабоченным тоном: «Молодой человек! Вам больше никогда не следует пускаться в море; случившееся с нами вы должны принять за явное и несомненное знамение, что вам не суждено быть мореплавателем». Но вы-то ведь пустились в море в виде опыта.
Так вот небеса и дали вам отведать то, чего вы должны ожидать, если будете упорствовать в своем решении. Быть может, все то, что с нами случилось, случилось из-за вас: быть может, вы были Ионой на нашем корабле… Пожалуйста, — прибавил он, — объясните мне толком, кто вы такой и что побудило вас предпринять это плавание? Как только я кончил, он разразился страшным гневом. Никогда больше, ни за тысячу фунтов не соглашусь я плыть на одном судне с тобой!
Но у меня был с ним потом спокойный разговор, в котором он серьезно убеждал меня не искушать на свою погибель Провидения и воротиться к отцу, говоря, что во всем случившемся я должен видеть перст Божий. Вскоре после того мы расстались, я не нашелся возразить ему и больше его не видел. Куда он уехал из Ярмута — не знаю; у меня же было немного денег, и я отправился в Лондон сухим путем. И в Лондоне и по дороге туда на меня часто находили минуты сомнения и раздумья насчет того, какой род жизни мне избрать и воротиться ли домой, или пуститься в новое плавание.
Что касается возвращения в родительский дом, то стыд заглушал самые веские доводы моего разума: мне представлялось, как надо мной будут смеяться все наши соседи и как мне будет стыдно взглянуть не только на отца и на мать, но и на всех наших знакомых. С тех пор я часто замечал, до чего нелогична и непоследовательна человеческая природа, особенно в молодости; отвергая соображения, которыми следовало бы руководствоваться в подобных случаях, люди стыдятся не греха, а раскаяния, стыдятся не поступков, за которые их можно по справедливости назвать безумцами, а исправления, за которое только и можно почитать их разумными. В таком состоянии я пребывал довольно долго, не зная, что предпринять и какое избрать поприще жизни. Я не мог побороть нежелания вернуться домой, а пока я откладывал, воспоминание о перенесенных бедствиях мало по малу изглаживалось, вместе с ним ослабевал и без того слабый голос рассудка, побуждавший меня вернуться к отцу, и кончилось тем, что я отложил всякую мысль о возвращении и стал мечтать о новом путешествии.
Та самая злая сила, которая побудила меня бежать из родительского дома, которая вовлекла меня в нелепую и необдуманную затею составить себе состояние, рыская по свету, и так крепко забила мне в голову эти бредни, что я остался глух ко всем добрым советам, к увещаниям и даже к запрету отца, — эта самая сила, говорю я, какого бы ни была она рода, толкнула меня на самое несчастное предприятие, какое только можно вообразить: я сел на корабль, отправлявшийся к берегам Африки или, как выражаются наши моряки на своем языке, — в Гвинею, и вновь пустился странствовать. Большим моим несчастьем было то, что во всех этих приключениях я не нанялся простым матросом; хотя мне пришлось бы работать немного больше, чем я привык, но зато я научился бы обязанностям и работе моряка и мог бы со временем сделаться штурманом или помощником капитана, если не самим капитаном. Но уж такая была моя судьба-из всех путей выбрал самый худший. Так поступил я и в этом случае: в кошельке у меня водились деньги, на плечах было приличное платье, и я всегда являлся на судно заправским барином, поэтому я ничего там не делал и ничему не научился.
В Лондоне мне посчастливилось попасть с первых же шагов в хорошую компанию, что не часто случается с такими распущенными, сбившимися с пути юнцами, каким я был тогда, ибо дьявол не зевает и немедленно расставляет им какую-нибудь ловушку. Но не так было со мной. Я познакомился с одним капитаном, который незадолго перед тем ходил к берегам Гвинеи, и так как этот рейс был для него очень удачен, то он решил еще раз отправиться туда. Он полюбил мое общество — я мог быть в то время приятным собеседником — и, узнав от меня, что я мечтаю повидать свет, предложил мне ехать с ним, говоря, что мне это ничего не будет стоить, что я буду его сотрапезником и другом.
Если же у меня есть возможность набрать с собой товаров, то мне, может быть, повезет, и я получу целиком всю вырученную от торговли прибыль. Я принял предложение; завязав самые дружеские отношения с этим капитаном, человеком честным и прямодушным, я отправился с ним в путь, захватив с собой небольшой груз, на котором, благодаря полной бескорыстности моего друга капитана, сделал весьма выгодный оборот: по его указаниям я закупил на сорок фунтов стерлингов различных побрякушек и безделушек. Эти сорок фунтов я насбирал с помощью моих родственников, с которыми был в переписке и которые, как я предполагаю, убедили моего отца или, вернее, мать помочь мне хоть небольшой суммой в этом первом моем предприятии. Это путешествие было, можно сказать, единственным удачным из всех моих похождений, чем я обязан бескорыстию и честности моего друга капитана, под руководством которого я, кроме того, приобрел изрядные сведения в математике и навигации, научился вести корабельный журнал, делать наблюдения и вообще узнал много такого, что необходимо знать моряку.
Ему доставляло удовольствие заниматься со мной, а мне — учиться. Одним словом, в это путешествие я сделался моряком и купцом: я выручил за свой товар пять фунтов девять унций золотого песку, за который, по возвращении в Лондон, получил без малого триста фунтов стерлингов. Эта удача преисполнила меня честолюбивыми мечтами, которые впоследствии довершили мою гибель. Но даже и в это путешествие на мою долю выпало немало невзгод, и главное я все время прохворал, схватив сильнейшую тропическую лихорадку вследствие чересчур жаркого климата, ибо побережье, где мы больше всего торговали, лежит между пятнадцатым градусом северной широты и экватором.
Итак, я сделался купцом, ведущим торговлю с Гвинеей. Так как, на мое несчастье, мой друг капитан вскоре по прибытии своем на родину умер, то я решил снова съездить, в Гвинею самостоятельно. Я отплыл из Англии на том же самом корабле, командование которым перешло теперь к помощнику умершего капитана. Это было самое злополучное путешествие, какое когда либо предпринимал человек.
Правда, я не взял с собой и ста фунтов из нажитого капитала, а остальные двести фунтов отдал на хранение вдове моего покойного друга, которая распорядилась ими весьма добросовестно; но зато меня постигли во время пути страшные беды. Началось с того, что однажды на рассвете наше судно, державшее курс на Канарские острова или, вернее, между Канарскими островами и Африканским материком, было застигнуто врасплох турецким корсаром из Салеха, который погнался за нами на всех парусах. Мы тоже подняли паруса, какие могли выдержать наши реи и мачты, но, видя, что пират нас настигает и неминуемо догонит через несколько часов, мы приготовились к бою у нас было двенадцать пушек, а у него восемнадцать. Около трех часов пополудни он нас нагнал, но по ошибке, вместо того, чтобы подойти к нам с кормы, как он намеревался, подошел с борта.
Мы навели на него восемь пушек и дали по нем залп, после чего он отошел немного подальше, ответив предварительно на наш огонь не только пушечным, но и ружейным залпом из двух сотен ружей, так как на нем было до двухсот человек. Впрочем, у нас никого не задело: ряды наши остались сомкнутыми. Затем пират приготовился к новому нападению, а мы — к новой обороне. Подойдя к нам на этот раз с другого борта, он взял нас на абордаж: человек шестьдесят ворвалось к нам на палубу, и все первым делом бросились рубить снасти.
Мы встретили их ружейной пальбой, копьями и ручными гранатами и дважды очищали от них нашу палубу. Тем не менее, так как корабль наш был приведен в негодность и трое наших людей было убито, а восемь ранено, то в заключение я сокращаю эту печальную часть моего рассказа мы принуждены были сдаться, и нас отвезли в качестве пленников в Салех, морской порт, принадлежащий маврам. Участь моя оказалась менее ужасной, чем я опасался в первый момент. Меня не увели, как остальных наших людей, в глубь страны ко двору султана; капитан разбойничьего корабля удержал меня в качестве невольника, так как я был молод, ловок и подходил для него.
Эта разительная перемена судьбы, превратившей меня из купца в жалкого раба, буквально раздавила меня, и тут-то мне вспомнились пророческие слова моего отца о том, что придет время, когда некому будет выручить меня из беды и утешить, — слова, которые, думалось мне, так точно сбывались теперь, когда десница Божия покарала меня и я погиб безвозвратно. Так как мой новый хозяин или точнее, господин взял меня к себе в дом, то я надеялся, что, отправляясь в следующее плавание, он захватит с собой меня. Я был уверен, что рано или поздно его изловит какой-нибудь испанский или португальский корабль, и тогда мне будет возвращена свобода. Но надежда моя скоро рассеялась, ибо, выйдя в море, он оставил меня присматривать за его садиком и вообще исполнять по хозяйству черную работу, возлагаемую на рабов; по возвращении же с крейсировки он приказал мне расположиться на судне, в каюте, чтобы присматривать за ним.
С того дня я ни о чем не думал, кроме побега, измышляя способы осуществить мою мечту, но не находил ни одного, который давал бы хоть малейшую надежду на успех. Да и трудно было предположить вероятность успеха в подобном предприятии, ибо мне некому было довериться, не у кого искать помощи — не было ни одного подобного мне невольника. Но по прошествии двух лет представился один необыкновенный случай, ожививший в моей душе давнишнюю мою мысль о побеге, и я вновь решил сделать попытку вырваться на волю. Как-то мой хозяин сидел дома дольше обыкновенного и не снаряжал свой корабль по случаю нужды в деньгах, как я слышал.
В этот период он постоянно, раз или два в неделю, а в хорошую погоду и чаще, выходил в корабельном катере на взморье ловить рыбу. В каждую такую поездку он брал гребцами меня и молоденького мавра, и мы развлекали его по мере сил. А так как я, кроме того, оказался весьма искусным рыболовом, то иногда он посылал за рыбой меня с мальчиком — Мареско, как они называли его — под присмотром одного взрослого мавра, своего родственника. И вот как-то тихим утром мы вышли на взморье.
Когда мы отплыли, поднялся такой густой туман, что мы потеряли берег из вида, хотя до него от нас не было и полуторы мили. Мы стали грести наобум; поработав веслами весь день и всю ночь, мы с наступлением утра увидели кругом открытое море, так как вместо того, чтобы взять к берегу, мы отплыли от него по меньшей мере на шесть миль. В конце концов мы добрались до дому, хотя не без труда и с некоторой опасностью, так как с утра задул довольно свежий ветер; все мы сильно проголодались. Наученный этим приключением, мой хозяин решил быть осмотрительнее на будущее время и объявил, что больше никогда не выедет на рыбную ловлю без компаса и без запаса провизии.
После захвата нашего корабля он оставил себе наш баркас и теперь приказал своему корабельному плотнику, тоже невольнику-англичанину, построить на этом баркасе в средней его части небольшую рубку или каюту, как на барже, позади которой оставить место для одного человека, который будет править рулем и управлять гротом, а впереди — для двоих, чтобы крепить и убирать остальные паруса, из коих кливер приходился над крышей каютки. Каютка была низенькая и очень уютная, настолько просторная, что в ней было можно спать троим и поместить стол и шкапчики для провизии, в которых мой хозяин держал для себя хлеб, рис, кофе и бутылки с теми напитками, какие он предполагал распивать в пути. Мы часто ходили за рыбой на этом баркасе, и так как я был наиболее искусный рыболов, то хозяин никогда не выезжал без меня. Однажды он собрался в путь за рыбой или просто прокатиться — уж не могу сказать с двумя-тремя важными маврами, заготовив для этой поездки провизии больше обыкновенного и еще с вечера отослав ее на баркас.
Кроме того, он приказал мне взять у него на судне три ружья с необходимым количеством пороху и зарядов, так как, помимо ловли рыбы, им хотелось еще поохотиться. Я сделал все, как он велел, и на другой день с утра ждал на баркасе, начисто вымытом и совершенно готовом к приему гостей, с поднятыми вымпелами и флагом. Однако хозяин пришел один и сказал, что его гости отложили поездку из-за какого-то неожиданно повернувшегося дела. Затем он приказал нам троим — мне, мальчику и мавру — идти, как всегда, на взморье за рыбой, так как его друзья будут у него ужинать, и потому, как только мы наловим рыбы, я должен принести ее к нему домой.
Я повиновался.